Писатель Илья Розенфельд

Адам просыпался в своей съёмной комнате под Миланом всегда слишком поздно и слишком рано одновременно. Мир за окном жил по расписанию электричек, а его жизнь — по ритму вкладок. В правом углу монитора дремал значок мессенджера, слева сиял магазин редких пластинок, посредине мерцали три строки поиска, где браузер настойчиво предлагал закончить чужие, очень личные мысли. Он держал наготове кружку с кофе и механически перелистывал реальности: электронная почта превращалась в ленту новостей, новости — в рабочие таблицы, таблицы — в онлайн-магазины. Сорок седьмая вкладка открылась на каком-то региональном портале. «Сильное землетрясение на Сицилии, ожидается эвакуация», — гласил заголовок. Адам хмыкнул: ни по телевизору, ни в итальянских лентах ничего подобного не было. Он кликнул «Обновить». Запись исчезла, будто и не существовала. На следующее утро дрогнула люстра, и из Рима пришло экстренное сообщение: землетрясение магнитудой 6,1. Он вспомнил призрачную заметку, но решил, что это сл...

Одного человека неотступно преследовали невзгоды и напасти. Но беда была в том, что он навлекал их и на окружающих. Случалось, выйдет он из дома в ясный солнечный день, и тотчас же хлынет ливень. Или, того хуже, разразится нежданный ураган или грянет землетрясение. За это его все ругали и проклинали. И когда в один прекрасный день он покинул город, тот погрузился во тьму. Но изгнанник не узнал об этом, ибо ушёл под покровом ночи, оказавшейся самой длинной в истории. Со временем горожане перестали различать день и ночь, ибо разницы меж ними не стало, хоть часы и отмеряли точное время. Он же добрался до чужой страны, где его проклятие утратило силу, и прожил там долгие годы. Как-то раз, прогуливаясь по городу, он увидел на земле старую газету. Прежде он не читал газет, но кричащий заголовок привлёк его внимание: «Город вечной ночи». Прочитав статью, он обратил внимание на дату выпуска — это был тот самый день, когда он оставил родные края.  В нём пробудилось чувство ностальгии,...

In a rather ordinary country, located on a planet well known to everyone, a decision was once made: everyone must be happy. The resolution was passed unanimously, from the top down, at a session of the Committee for National Joy. The official protocol read: “Happiness is the natural state of a citizen in a developed society. If it is not observed, it must be created.” Thus began the implementation of the nationwide program: “The Happiness Formula.” In order to bring joy to the masses, the process had to be industrialized. The first step was the creation of a cutting-edge scientific institution — the Central Laboratory for Emotional Stabilization, popularly known as the Happiness Lab. The scientists, who wore white coats but reported to the Ministry of Wellbeing, were given a task: to synthesize a chemical formula for happiness — universal, yet adaptable to the “social temperament profile of the citizen.” Three scientific-state criteria for happiness were proposed and officially appro...

  I. In the Shadows They came to believe that their inconspicuousness was their secret weapon. They didn’t attract glances—unless their appearance was deliberately repellent. Unnoticeable, slipping past attention. Always on the periphery. That was their power. But what for? Against whom—and how—was it ever used? It all began with the shadow. Or rather, the habit of dwelling within it. The Unbeautiful did not choose their role; it found them—like evening descending upon a city: silently, inevitably, without asking permission. Their faces inspired no painters. No songs were written for them. Their images weren’t sought after. No one waited for them with trembling at the threshold. No one recalled them with yearning over the years. They existed—and paradoxically, it was as if they did not exist at all. Like faded wallpaper in an old parlor of the public mind: the pattern long worn away, but without it, the walls would crumble. That was their strange truth. They were unbeau...

I wake up when the city is already halfway breathing. Sunlight slips through the window—not yet hot, but alive, carrying a promise. I watch the dust motes spin in the air, and each of their slow circles seems to hint that something important might happen today. I’ve grown used to these mornings. To the tea that cools faster than I can drink it. To the silence, stretched taut with a single invisible string. To short phone calls where no one says anything meaningful, but they still create a faint illusion of connection. The day heats up—I catch the smell of fresh bread from the bakery, hear children shouting in the courtyard, see someone waving from a window, not sure to whom. The world lives, vibrates, pulses, fills me with energy— but sometimes it feels like that energy moves right past me. I eat, but never feel full. I laugh, but hear myself from far away. I meet familiar faces—we smile, exchange news, sometimes recall something important, and for a moment warmth fla...

What if the difference between birth and death amounted to just a few seconds? Imagine this: following a genetic catastrophe — a virus or nuclear war — babies on a distant planet began to be born dead. At first, they were stillborn, and no medical device or technology could help. Doctors recorded the date and time of birth and death as one and the same. Thousands of babies died before ever truly being born — or were born already dead. Those who hadn’t lost hope no longer cared whether they had a boy or a girl. They just wanted their child to be born alive. But the harsh reality was stronger than their hopes. This continued for many years. Cemeteries grew larger than cities, and cities turned into cemeteries. Death rates had long surpassed birth rates, and the few remaining survivors refused to start families or have children. Life on the planet had lost its meaning. People stopped trusting conventional medicine. Even IVF brought no results. They began to believe in magic. Medicin...

I. В тени Они пришли к мысли, что их неприметность — их тайное оружие. Они не притягивали взглядов (если только их внешность не была нарочито отталкивающей). Неприметные, ускользающие от внимания. Вечно на периферии. Это и было их оружием. Но зачем оно им? Против кого — и как — они обращали его? Всё началось с тени. Вернее, с привычки пребывать в ней. Свою роль некрасивые не выбирали — она сама настигла их, как вечер, спускающийся на город: безмолвно, неотвратимо, не спросив дозволения. Их лица не вдохновляли художников. О них не слагали песен. Их лиц не искали. Их не ждали трепетно у порога, не вспоминали с тоской по прошествии лет. Они существовали и, парадоксально, словно бы не существовали вовсе. Словно выцветшие обои в старой гостиной общественного сознания: рисунок их стерся, но без них обрушились бы стены. В этом и таилась их странная истина. Они были некрасивы. Невзрачны. Лишены ярких черт. Но и не уродливы. Уродство бросалось в глаза. Подобно красоте, оно приковы...