Писатель Илья Розенфельд

В этом мире никто не спрашивал, хочешь ли ты принадлежать к своим — ими становились раньше, чем учились говорить: по цвету кожи, по фамилии, по акценту или району, из которого тебя когда-то привезли. По тому, с кем сидел за одним столом твой отец и кого боялась твоя мать. Всё это решалось до тебя, и пока одни рождались среди тех, кому полагалось держаться вместе, а другие — среди тех, с кем вместе держаться было опасно, тебе оставалось только принять эти правила и сделать вид, будто ты сам их выбрал, встраиваясь в вечный порядок, который все проклинали, но почти никто не пытался изменить. Официально у нас не было племён — были кварталы, культурные общины и исторические союзы, как именовали их в бумагах наверху. Но внизу всё называли проще: каждый сбивался вокруг своих, и каждое такое братство оставалось им лишь до тех пор, пока дело не доходило до еды, женщин, долгов или мести, когда на смену наследию и воспитанию мгновенно приходили инстинкты стаи. Различия, которые в отчётах ве...

Глава первая Король отказывается от вечной власти, предложенной ангелом. Она появилась в королевской опочивальне совершенно бесшумно, соткавшись из лунного света и густых ночных теней. Монарх в этот момент не спал — он мрачно сверлил взглядом балдахин, раздумывая о том, как бы незаметно отравить двоюродного дядю. — Я предлагаю тебе тайные наслаждения и власть, не знающую границ, — произнесла она. Её голос звучал не громче шелеста шелков, но вибрировал так, что в хрустальных бокалах на столе задрожало вино. — Дай мне своё согласие, и мир ляжет у твоих ног, а вечная жизнь станет чередой абсолютных триумфов. Король тяжело вздохнул, кряхтя приподнялся на локтях и осторожно потрогал обмотанную пуховым платком ногу. — Власть? — монарх скривился, словно надкусил лимон. — Милая моя, у меня подагра. Знаете, что такое вечная жизнь с подагрой? Это вечный ад. А что касается власти... Каждое утро начинается с того, что министр финансов докладывает о пустой казне, трагически заламывая руки, на...

  «Нехай розважаться», — подумав Бог, передчуваючи забавні ситуації. На початку часів, коли Бог ще не був обтяжений нескінченним досвідом і всезнанням, Він вирішив провести невеличкий експеримент. Взявши жменю зоряного пилу, дрібку космічної енергії та краплю божественного гумору, Він створив людину — істоту, наділену свободою волі та невгамовною жадобою до пізнання. «Нехай розважаться», — подумав Бог, передчуваючи кумедні ситуації, що неодмінно виникнуть через цю свободу волі. Однак божественний гумор не завжди зрозумілий смертним. Свобода волі обернулася не лише веселими розіграшами та кумедними непорозуміннями, а й війнами, зрадою та іншими неприємними речами. Коли Бог побачив, що Його експеримент вийшов з-під контролю, Він схопився за голову й вигукнув: «Ну ось, знову я перемудрував!» У спробах виправити ситуацію Бог відправив на Землю пророків, учителів і навіть Свого власного Сина. Але люди, захоплені своїми іграми та чварами, рідко дослухалися до божественних підказо...

The regime is going pear-shaped: President Top Banana and his Second Banana in the inner sanctum. The ceiling fan in the Top Banana’s office was barely moving, thick with the smell of overripe ambition and fermenting fear. The President — a bruised, spotty specimen in a fraying uniform — looked like he was about to go bananas. He knew the score: his regime was going pear-shaped, and the streets were whispering that he’d soon slip on a banana peel. “Sir, the board is restless,” whispered his Second Banana, a firm, lime-green sycophant. “They say you’ve become a lemon. A bad investment.” “Quiet!” the President barked, though his peel was shriveling. “We still have the cash cow. We still have the support of The Out There.” But The Out There didn't provide support; they provided floor space. At the docks, the atmosphere was nutty as a fruitcake.  The Big Cheeses arrive: The syndicate from the Concrete Jungle marking their territory. A massive freighter had just birthed a squad ...

Следователь Моретти не стал бросать на стол пухлую папку с фотографиями трупа. Вместо этого он аккуратно, почти бережно положил передо мной единственный лист бумаги. Знакомый шрифт. Мой блог. Заголовок: « Бремя демиурга ». — Красиво излагаете, господин Розенфельд, — голос у него был тусклым, как свет лампы под потолком. — Особенно вот здесь: «Я прописал каждый его вздох, каждую мысль о боли. Самое страшное, что я мог его спасти». Подписчикам, смотрю, нравится. Тысячи просмотров. Я сцепил руки в замок, чтобы скрыть лёгкую дрожь. — Это метафора. Размышления о природе творчества и ответственности. Вы вызвали меня сюда, чтобы обсудить стилистику? Следователь вздохнул, потёр переносицу и наконец достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Свайпнул экран и развернул его ко мне. — Метафора, говорите. Вчера ночью в хосписе кто-то убил пациента. Того самого мальчика. Без конечностей. Преступник не оставил следов, но оставил... почерк. Он воссоздал Вашу метафору до мельчайших деталей,...

The stain wouldn’t budge, and the pupils no longer resembled a serpent's. The magic was beginning to fade. Introduction An angel and a demon who became all too human—this image from Good Omens set me thinking: what comes next? What if their angelic and demonic essences are merely temporary shells, "pupae" from which a true human soul must emerge? In this sequel, I explore the evolution of the spirit. Once the Apocalypse is averted, the masks begin to slip, and old directives start to bleed through erased memories. This is my dialogue with Gaiman about the end of the road. An attempt to imagine a world where supernatural powers fade, and a finite lifespan becomes not a curse, but the ultimate reward for the right to be human. Part II. Sequel: "The Last Fall in Soho" Act 1. Symptoms of Humanity The London morning in Soho smelled not of eternity , but of frying bacon and diesel exhaust—and Aziraphale had always secretly rather enjoyed that. But today, somethin...

  The Eastern Wall. The exact moment when the statics of righteousness met the first spark of doubt. Introduction The world of Gaiman and Pratchett established a remarkable precedent: an angel and a demon who became entirely too human for their respective home offices. But what if this "humanity" wasn't a mere bug in the system? What if, beneath their friendship, lies something far deeper than a simple exhaustion with the corporate ethics of Heaven and Hell? In this text, I have chosen to explore the concept of Inversion . Here, Good and Evil are but masks in a Divine "special operation," and our protagonists are agents whose memories of their true standing orders were scrubbed to ensure the authenticity of the game. It is an attempt to glimpse those blueprints of Eden that might have been shredded immediately after Creation. This is a dialogue with Gaiman about how this match began—a game where every move was calculated by the Architect in advance. ...