Соавтор

Следователь Моретти не стал бросать на стол пухлую папку с фотографиями трупа. Вместо этого он аккуратно, почти бережно положил передо мной единственный лист бумаги. Знакомый шрифт. Мой блог. Заголовок: «Бремя демиурга».

— Красиво излагаете, господин Розенфельд, — голос у него был тусклым, как свет лампы под потолком. — Особенно вот здесь: «Я прописал каждый его вздох, каждую мысль о боли. Самое страшное, что я мог его спасти». Подписчикам, смотрю, нравится. Тысячи просмотров.

Я сцепил руки в замок, чтобы скрыть лёгкую дрожь. — Это метафора. Размышления о природе творчества и ответственности. Вы вызвали меня сюда, чтобы обсудить стилистику?

Следователь вздохнул, потёр переносицу и наконец достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Свайпнул экран и развернул его ко мне.

— Метафора, говорите. Вчера ночью в хосписе кто-то убил пациента. Того самого мальчика. Без конечностей. Преступник не оставил следов, но оставил... почерк. Он воссоздал Вашу метафору до мельчайших деталей, вплоть до положения тела. Этот человек превратил Вашу философию в руководство по эвтаназии.

Тишина в кабинете стала вязкой. Я смотрел на экран, на бледное лицо ребёнка, и понимал: мой кошмар только что сошёл со страниц в реальность.

«Кто-то внимательно Вас читает. И этот кто-то считает, что Вы даёте ему инструкции».

— Кто-то внимательно Вас читает, — тихо добавил Моретти. — И этот кто-то считает, что Вы даёте ему инструкции.

— Покажите мне остальные фотографии, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Следователь прищурился, оценивая моё состояние, но всё же смахнул экран влево, открывая галерею снимков с места преступления.

Я вглядывался в детали, абстрагируясь от ужаса происходящего. Этот человек не был творцом. Лишь старательным переписчиком, вообразившим себя соавтором. А копия всегда содержит изъяны.

— В моём рассказе, — медленно произнёс я, не отрывая взгляда от экрана, — мальчик лежал лицом к стене. Отвернувшись от света и от мира, который ничего ему не дал. Это была метафора абсолютного одиночества перед лицом смерти.

Я поднял глаза на следователя. — А здесь он лежит лицом к двери.

Моретти нахмурился: — И что с того? Возможно, жертва сопротивлялась. Или убийце так было удобнее вводить препарат.

— Нет. Он сделал это специально, — я откинулся на спинку стула, чувствуя, как первобытный страх сменяется холодным, расчётливым азартом. — Он повернул его к двери, чтобы Вы сразу увидели лицо, когда войдёте. Он жаждет зрителей. Мой текст был интимной трагедией, а он превратил его в дешёвую постановку. И к тому же торопился. Посмотрите на смятую простыню у изножья — он не успел её расправить, не довёл мизансцену до конца. Он ждёт моей реакции. Дайте мне ноутбук. Я знаю, как выманить его на свет.

---

Я решил сыграть на тщеславии безумца. В своём блоге я опубликовал пост, где безжалостно разгромил этого «соавтора». Я заявил, что он не понял главного: смерть от болезни — это трагедия рока, а укол из шприца — банальная мокруха. Жалкая пародия на чужой замысел.

Параллельно меня начала гложить паранойя. Я стал подозревать самого Моретти. Особенно после того, как он изъял мой ноутбук и телефон на экспертизу. Моретти просто отрезал меня от мира. Ни черновиков, ни возможности контролировать ситуацию.

Чтобы поставить капкан, мне пришлось зайти в своё облако с чужого компьютера — я сделал это прямо на сестринском посту в хосписе, пока Моретти допрашивал персонал. Там, в спешке, постоянно оглядываясь на двери, я набросал черновик новой главы. В тексте я предсказал место и время следующего «милосердного» акта, а также вскользь упомянул, что «истинный Ангел Милосердия всегда оставляет свой тайный знак — забирает пуговицу с наволочки жертвы».

Криминалисты заметили, что в палате первой жертвы срезана пуговица с подушки.

На следующий день Моретти сообщил мне: криминалисты заметили, что в палате срезана пуговица с подушки. Меня прошиб холодный пот. Я понял страшную вещь: преступник читал не мой блог. Он имел доступ к моим личным черновикам. Он следил за мной прямо сейчас.

Я написал ещё один скрытый файл, предсказывая место и время следующего «милосердного» акта. Полиция устроила засаду.

В ловушку угодил Ариэль. Тот самый медбрат, который дежурил за постом в хосписе, когда я в спешке набирал черновик. Человек, всё это время сливавшийся с фоном. Выяснилось, что у него нет ни тяжёлых психиатрических диагнозов, ни криминального прошлого. Просто тихий, исполнительный сотрудник. Человек-тень, меняющий капельницы. Его не били в детстве, он не мстил системе. Прочитав мои тексты, этот неприметный человек просто решил, что смерть — это высший акт милосердия для брошенных.

---

Сквозь стекло в комнате для допросов Ариэль совсем не казался монстром. Ссутулившийся, в помятой больничной рубашке, с выцветшими, полными слёз глазами. Он смотрел на инспектора Моретти с таким искренним, детским непониманием, что у меня внутри шевельнулся неприятный холодок.

— За что Вы меня держите? — голос его дрожал, срываясь на шёпот. — Я никому не причинял зла. Я просто сидел рядом, когда им становилось страшно. Держал за руку. Они ведь никому не нужны, инспектор. Системе, врачам, даже собственным семьям... Я не убивал их. Я единственный, кто не отворачивался, когда они уходили. Вы нашли у меня ампулы? Шприцы? Нет. Потому что я не убийца.

Он говорил это так пронзительно и чисто, что я почувствовал, как рушится моя выверенная теория. А что, если Моретти ошибся? Что, если я сам, ослеплённый паранойей и писательским эго, натравил полицию на блаженного, сломанного жизнью медбрата-сиделку? Улики были исключительно косвенными. Срезанная пуговица? Мало ли кто и когда мог её оторвать. В этот момент мне стало физически тошно от осознания того, что мы ломаем жизнь невиновному человеку.

Моретти тяжело вздохнул и кивнул конвоиру. — Уведите подозреваемого.

Ариэль послушно встал. Его плечи безвольно опустились. Конвоир повёл его к выходу мимо стола, за которым сидел я. Медбрат поравнялся со мной, и на какую-то долю секунды его шаркающий шаг замедлился.

Внезапно маска забитой жертвы слетела. В выцветших глазах вспыхнул нездоровый, маниакальный блеск. Он чуть наклонился в мою сторону, и его губы едва заметно дрогнули в полуулыбке.

Внезапно маска забитой жертвы слетела. В выцветших глазах вспыхнул нездоровый, маниакальный блеск.

— Вы совершенно правы насчёт пуговицы, Розенфельд, — прошептал он так тихо, чтобы его слова услышал только я. — Это пошлая, дешёвая деталь. Вычеркните её из черновика. В следующий раз мы придумаем что-то более изящное. Жду Вашу новую главу.

Дверь захлопнулась, оставив меня наедине с оглушительной тишиной и пониманием того, что игра только началась.