Писатель Илья Розенфельд

Он не был ловеласом, покорителем женских сердец или искушённым любовником. Обычный мужчина, каких тысячи, с вполне заурядным опытом, но огромным зудящим тщеславием. Всё началось на вечеринке, когда мужской разговор, как водится, зашёл о бывших. Опьянённый вниманием и желая казаться значительнее, он пустился в красочные описания безумной ночи с недосягаемой красавицей, которой на самом деле никогда не было. Он врал вдохновенно, в деталях описывая свой несуществующий триумф. И в тот самый момент, когда он произнёс: «Она умоляла меня не останавливаться», он почувствовал странное, пульсирующее напряжение ниже пояса. Тот самый момент на вечеринке, когда безобидная ложь начала превращаться в катастрофу. Сначала он решил, что это просто реакция организма на собственные фантазии. Но вернувшись домой, он остолбенел. Его достоинство прибавило в длину добрых три сантиметра. Это казалось чудом, благословением небес! Воодушевлённый нежданным подарком судьбы, он начал врать регулярно. На работ...

IN PRINCIPIO ERA LA CHIOCCIOLA... E apparve lontano dai laghi e dalle colline italiane, sebbene anch'essa vicino all'acqua: sulle rive del Mar Caspio, nell'antica città di Baku.  L'apparizione della prima chiocciola rossa sulle rive del Mar Caspio a Baku. Ma lì comparve ai nostri tempi, per ordine dello stesso bambino-demiurgo che sapeva spostare le sue figure nel tempo e nello spazio. Osservava il mondo e vedeva quanto fosse vulnerabile la vita. L'antico mare si ritirava, mentre vetro e cemento avanzavano inesorabili sulla natura. Una chiocciola vera è troppo fragile: è facile schiacciarla, può seccarsi sotto il sole cocente. E allora il bambino decise di salvare questo mondo a modo suo. Non era un distruttore, voleva preservarne la bellezza. Creò una creatura ideale, indistruttibile. La chiocciola rossa di plastica divenne il suo primo atto di creazione, un monumento eterno alla natura fragile, un segnale d'allarme e un simbolo di rinascita. Il bambino-demi...

 Tutto questo mondo, con i suoi laghi senza fondo, gli antichi castelli e le cime alpine innevate, non è che l'immensa proiezione di una stanza dei giochi da tempo abbandonata. Il Demiurgo era un bambino. Un giorno sparse sul tappeto una manciata di statuine di plastica: lumache giganti, rondini immobili, lepri spaventate. Nel suo gioco, ognuno ricevette il proprio destino, il proprio ruolo, la propria croce. Ma i bambini crescono, i giochi finiscono. Il Creatore lasciò la stanza senza curarsi di revocare i propri ordini. E i giocattoli abbandonati, avendo assorbito le scintille della sua fantasia, continuarono a vivere nel mondo reale, interpretando docilmente i ruoli assegnati nelle piazze e sui lungomari delle città italiane. L'elefante rosso divenne ostaggio della propria fedeltà. In quel gioco dimenticato, il Demiurgo stava costruendo una torre alta e complessa. Quando la struttura iniziò a inclinarsi minacciosamente, il bambino afferrò la statuina dell'elefante, la...

Планета Описма — мир смотрящих в прошлое. Это место, где древнее талмудическое философское изречение о том, что «у человека глаза на затылке», обрело плоть и было доведено до абсолюта. Здесь физиология напрямую диктует философию: человек способен ясно видеть только своё прошлое, оставаясь абсолютно слепым к будущему, в которое вынужден идти спиной вперёд. Кожа на спине и затылке при этом устроена как полноценный орган чувств: она улавливает малейшие перепады рельефа, потоки воздуха и дрожь почвы под ногами, превращая ходьбу спиной вперёд в отточенный рефлекс, а не слепой риск. Но дальность этого чувства не превышает шага: оно спасает от кочки под ногой, но ничего не говорит о том, что ждёт в десяти шагах впереди, — там по-прежнему царит полная неизвестность. Лицо и глаза жителей Описмы обращены туда, откуда они пришли. Строение их суставов идеально приспособлено для движения спиной вперёд. Восприятие пространства в этом мире абсолютно конкретно: прошлое — это буквально то, что рассти...

Реальность сжалась до шести дюймов диагонали. Комната давно превратилась в тёмный, лишённый кислорода склеп. Единственным источником света оставался экран смартфона, заливавший лицо мертвенно-синим и кислотно-золотым мерцанием. Палец механически касался стекла. Кнопка «Спин». Барабаны на экране завертелись под раздражающе весёлую 8-битную мелодию. Три вишенки. Три семёрки. Вспышка. ДЖЕКПОТ! Дешевая анимация рассыпала по экрану нарисованные монеты. Баланс в левом верхнем углу обновился, прибавив еще несколько нулей. Теперь там значилась сумма, сравнимая с бюджетом небольшой страны. Он не чувствовал радости, только лихорадочный, болезненный озноб. Час назад, когда всё только началось, он решил перевести дух и смахнул шторку уведомлений. Среди спама висела срочная новость от финансового агрегатора: «Аномалия на торгах. Сингапурская биржа приостанавливает работу из-за беспрецедентного оттока ликвидности» . Тогда это показалось совпадением. Но он нажал «Спин» снова. Выпали три кри...

Sometimes the red elephant had dreams — rare, heavy, like the slow movement of tectonic plates. In these dreams, he tried to comprehend his own nature and that immutable burden entrusted to him amidst absolute emptiness. In some visions, it seemed to him that he was an ancient Sisyphus, but turned inside out, subordinated to a different, much more sophisticated law. The Greek Sisyphus is doomed to eternal, furious movement, to an endless struggle with gravity and the steepness of the slope. The elephant understood that his fate was exactly the opposite, yet no less crushing. He was not a prisoner of a rolling stone, nor a slave to dynamics. His curse, his absolute duty, was total, frozen immobility. The elephant realized he was doomed to remain a static statue, a point of absolute rest. In this dream, the white cube existed only as long as the red shoulder touched it. Had the elephant taken even a single step aside, shifted from foot to foot, or yielded to a moment of weakness, the f...

A volte l'elefante rosso faceva dei sogni — rari, pesanti, simili al lento movimento delle placche tettoniche. In questi sogni, cercava di comprendere la propria natura e quell'immutabile fardello che gli era stato affidato in mezzo al vuoto assoluto. In alcune visioni, gli sembrava di essere un antico Sisifo, ma capovolto, subordinato a una legge diversa, molto più sofisticata. Il Sisifo greco è condannato a un movimento eterno e furioso, a una lotta infinita contro la forza di gravità e la pendenza del pendio. L'elefante, invece, capiva che il suo destino era l'esatto opposto, ma non per questo meno schiacciante. Non era prigioniero di una pietra rotolante e non era schiavo della dinamica. La sua maledizione, il suo dovere assoluto, era un'immobilità totale e congelata. L'elefante si rendeva conto di essere condannato a rimanere una statua statica, un punto di riposo assoluto. In questo sogno, il cubo bianco esisteva solo finché la spalla rossa lo toccava. S...

Иногда красному слону снились сны — редкие, тяжелые, подобные медленному движению тектонических плит. В этих снах он пытался осмыслить собственную природу и ту неизменную ношу, что была доверена ему посреди абсолютной пустоты. В одних видениях ему казалось, что он — древний Сизиф, но вывернутый наизнанку, подчинённый иному, куда более изощрённому закону. Сизиф греческий обречён на вечное, яростное движение, на бесконечную борьбу с силой тяжести и крутизной склона. Слон же понимал, что его удел — прямо противоположный, но не менее сокрушительный. Он не был пленником катящегося камня и не был рабом динамики. Его проклятием, его абсолютным долгом стала тотальная, застывшая неподвижность. Слон осознавал, что обречён оставаться статичным изваянием, точкой абсолютного покоя. В этом сне белый куб существовал лишь до тех пор, пока к нему прикасалось красное плечо. Стоило слону сделать хотя бы шаг в сторону, переступить с ноги на ногу или поддаться минутной слабости — и безупречные грани куба...

Комната утопала в бежевых тонах. На бежевом диване, укрытый бежевым пледом, ровно дышал Человек Абсолютного Нуля. По телевизору тихо бормотал диктор, рассказывая о сезонной миграции ушастой совы. У изножья дивана стояли двое. Профессиональный тупик: жнецы не могут найти повод забрать душу человека. Иллюстрация к философской сатире. — Послушай, ну должна же быть хоть какая-то зацепка! — Ангел Смерти раздраженно встряхнул золотые весы. Чаши даже не звякнули. Они замерли в идеальном, мёртвом равновесии, успев покрыться тонким слоем пыли. Старуха с косой устало оперлась на древко и поправила сползший черный капюшон. — Я тебе еще раз говорю, пернатый: тут резать нечего. Нить жизни не натянута. Она вообще не похожа на нить, это скорее переваренная макаронина. Как я, по-твоему, должна это рубить? Коса просто вязнет! Ангел возмущенно расправил крылья, едва не задев люстру. — Я — вестник Высшего Замысла! Мой приход — это торжественный финал, катарсис, духовный переход! Мне нужно искуп...

Part One: The Illusion of Choice Outside the wrought-iron bars, the Louisiana rain pours, while inside the House, time has frozen forever at the card table. The thick, sultry New Orleans air clung to Jean’s skin as he shoved open the heavy oak door. Above the entrance, a wrought-iron transom glimmered faintly—the spreading rays of a rising sun. Jean was met with the smell of cheap bourbon, rich cigars, and the sharp tang of a gamble. A heavy haze of tobacco smoke hung in the parlor, through which the silhouettes of poker players barely bled through. Jean sat down at the green baize, tossed his last crumpled bills onto the table, and gave a crooked half-smile. He believed he was the master of his own fate. Just one more hand, one lucky draw, and he’d walk out of here a winner. In that exact same moment, in that exact same chair, but in a reality entirely her own, sat Marie. There was no green baize in front of her—only a vanity with a cracked, cloudy mirror and a dim oil lamp. The r...

Мы с трудом проглотили последнюю дольку сурового пролетарского пралине Максима Горького-Шоколада и торжественно заперли двери отечественного филиала нашей сатирической летописи. Оставив позади родную хтонь, кухонный абсурд и тягучую меланхолию, мы пересекаем литературные границы. Начинается вторая часть «Энциклопедии альтернативных гениев» — «Зарубежная словесность и куртуазный паралич». Здесь на смену монолитному отчаянию приходят изящная бессмыслица, готическое заикание и утонченные европейские неврозы. Открывает парад иностранных гениев фигура поистине монументальная и, чего уж греха таить, слегка пошатывающаяся. Встречайте: Уильям Шекспирт — великий Бард, изобретатель белого стиха и бессменный основоположник «спиртуозной» драмы. Сегодня речь пойдет об авторе, чьи трагедии неизменно рождались на дне бокала, а комедии заканчивались тяжелым утренним похмельем для всей театральной труппы. Мы поговорим о драматурге, который так виртуозно смешивал высокие чувства с крепкими напитками, чт...