Писатель Илья Розенфельд

Этот текст — часть цикла «Легенды о…» В тени реальности скрываются механизмы, управляющие нашими судьбами. Время — это не река, а самый жадный банк во Вселенной. Надежда — не дар богов, а изощренная пытка. А причина и следствие — всего лишь два напарника в патрульной машине. Триптих о том, как на самом деле устроен этот мир. История №1. Время (Великий Ростовщик) Название: «Ипотека с плавающей ставкой» «Вы родились не с чистым листом, а с долгом». Акт 1. Офис над облаками Кабинет находился на этаже, которого нет в лифте. Стены — из пуленепробиваемого стекла, за которым не было города, только медленно плывущие серые облака. Здесь было тихо, как в склепе, и слышалось только тиканье тысяч невидимых часов. Господин Кронос (банкир) сидел за огромным столом из чёрного дерева. Он не выглядел стариком, скорее — человеком без возраста. Его кожа напоминала дорогой пергамент, а глаза были тусклыми, как старые монеты. Напротив сидел клиент — миллиардер, привыкший покупать острова и пра...

Акт 1. Вена, 1913 год Артур, Маркус, Джулиан и Томас. Они не служат злу — они упорядочивают хаос, превращая стихию в систему . Осень в том году выдалась дождливой. В небольшом прокуренном баре в центре Вены пахло сыростью, дорогим табаком и тревожным ожиданием. Артур сидел за угловым столиком. На вид ему было около пятидесяти: безупречный твидовый костюм, седина на висках, спокойные руки, лежащие на столешнице. Он не пил. Наблюдал. Артур знал, что старый мир доживает последние месяцы. Мечи затупились, пушки устарели. Грядущему веку требовался новый менеджмент. Его взгляд скользил по посетителям. У барной стойки торговался с официантом тучный грузный мужчина, похожий на преуспевающего банкира. Он был одет с иголочки, но жадно доедал бесплатные орешки. — Вы обсчитали меня на крону, — бубнил он, вытирая жирные губы салфеткой. — Расточительство приведёт эту империю к краху быстрее, чем пули. Артур кивнул своим мыслям. Это был Маркус . Человек, способный устроить дефицит одним росчерком пер...

Одного человека неотступно преследовали невзгоды и напасти. Но беда была в том, что он навлекал их и на окружающих. Случалось, выйдет он из дома в ясный солнечный день, и тотчас же хлынет ливень. Или, того хуже, разразится нежданный ураган или грянет землетрясение. За это его все ругали и проклинали. И когда в один прекрасный день он покинул город, тот погрузился во тьму. Но изгнанник не узнал об этом, ибо ушёл под покровом ночи, оказавшейся самой длинной в истории. Со временем горожане перестали различать день и ночь, ибо разницы меж ними не стало, хоть часы и отмеряли точное время. Он же добрался до чужой страны, где его проклятие утратило силу, и прожил там долгие годы. Как-то раз, прогуливаясь по городу, он увидел на земле старую газету. Прежде он не читал газет, но кричащий заголовок привлёк его внимание: «Город вечной ночи». Прочитав статью, он обратил внимание на дату выпуска — это был тот самый день, когда он оставил родные края.  В нём пробудилось чувство ностальгии,...

I. В тени Они пришли к мысли, что их неприметность — их тайное оружие. Они не притягивали взглядов (если только их внешность не была нарочито отталкивающей). Неприметные, ускользающие от внимания. Вечно на периферии. Это и было их оружием. Но зачем оно им? Против кого — и как — они обращали его? Всё началось с тени. Вернее, с привычки пребывать в ней. Свою роль некрасивые не выбирали — она сама настигла их, как вечер, спускающийся на город: безмолвно, неотвратимо, не спросив дозволения. Их лица не вдохновляли художников. О них не слагали песен. Их лиц не искали. Их не ждали трепетно у порога, не вспоминали с тоской по прошествии лет. Они существовали и, парадоксально, словно бы не существовали вовсе. Словно выцветшие обои в старой гостиной общественного сознания: рисунок их стерся, но без них обрушились бы стены. В этом и таилась их странная истина. Они были некрасивы. Невзрачны. Лишены ярких черт. Но и не уродливы. Уродство бросалось в глаза. Подобно красоте, оно приковы...

Когда-то Вместе и Порознь были единым существом. В их дыхании рождались звёзды, в их молчании возникали миры, и не существовало ни разделения, ни борьбы. Они не знали границ между собой — не потому, что их не было, а потому что в них не было нужды. Они были одновременно связью и разрывом, началом и концом, единым движением мироздания. Но однажды равновесие стало тяготить их. Быть одним значило не меняться, не искать, не терять. Быть двумя значило обрести направление — но вместе с ним и сопротивление. И тогда они разорвались, словно дыхание, разделённое на вдох и выдох. Так появились Вместе и Порознь — зеркальные отражения друг друга, обречённые на вечное возвращение. Сила, которая собирает разрозненное в целое Вместе стало силой притяжения. Оно собирало рассеянное, соединяло разрозненное, превращало хаос в форму. Под его влиянием частицы становились материей, материя — звёздами, звёзды — системами. Оно связывало людей в семьи, города, народы, делало возможным любовь и память. Всё, чт...

Мир замирает в тот миг, когда время почти исчерпало себя. Его ритм меняется, когда оно близко к своему концу. Сначала оно текло лениво, равнодушно отмеряя эпохи и тысячелетия, но теперь его запас иссякает. И чем меньше его остаётся, тем быстрее оно бьётся — как пульс умирающего гиганта. Время спешит жить, зная, что умирает. Оно мечется между миллиардами тех, кому нужно успеть дописать свою историю, но его уже почти ни на кого не хватает. Каждая секунда приобретает пугающую плотность. Время больше не союзник и не безмолвный свидетель — оно стало самым жёстким дефицитом. Мы привыкли измерять его, строили хронометры и календари, наивно пытаясь посадить на цепь бесконечность. Но чем крепче мы сжимаем кулаки, тем быстрее оно истончается. Прошлое, настоящее и будущее перестали быть стройной линией. В предсмертной лихорадке времени границы стираются и схлопываются в одну пульсирующую точку ожидания. Миры сливаются, реальности пересекаются, превращаясь в единое, искаженное полотно. Когда время...

( Из неопубликованного ) На первый взгляд это зеркало ничем не отличалось от тех, которые вместе с ним сошли с конвейера зеркальной фабрики. Их там производили сотнями. Качество у всех было одинаковым: не кривые, но и не безупречные. Они в меру привирали. В рамках допустимого. Проверки проходили исправно, претензий не возникало. Видимо, такими и были требования. В одну из ночей, когда цех работал без остановки, началась гроза. Ливень хлестал по стёклам, гром и молнии то гремели порознь, то сливались в один яростный, ослепительный хор. Один особенно сильный удар молнии на несколько секунд оборвал подачу электричества. До включения генератора линия почему-то не остановилась. За это короткое время было произведено одно зеркало. Оно выглядело так же, как и остальные: прямоугольная рамка, гладкая поверхность, отражающее покрытие. Его отправили на склад, потом в магазин, где оно и было куплено молодой женщиной по имени Элис. Она как раз решила обновить гостиную и повесила зеркало на стену ...

Смерть жила в теле молодой женщины. Смерть жила среди людей в теле Жизни и старалась оставаться незаметной У неё были тёплые руки, тёмные волосы, лёгкая походка и привычка по утрам покупать кофе в маленькой кофейне на углу. Бариста уже знал, что ей не нужен сахар. Соседка сверху считала её немного странной, но вежливой. Водитель трамвая однажды улыбнулся ей, а старик у газетного киоска каждый четверг говорил: «Доброе утро, барышня. Никто не знал, кто она такая. Да и как можно было узнать Смерть, если она выглядела как Жизнь? Она жила среди людей давно. Так давно, что перестала помнить, когда впервые вошла в эту оболочку из плоти и крови. Иногда ей казалось, что её сшили наспех, как театральный костюм для роли, на которую она никогда не соглашалась. Тело дышало, ело, мёрзло, уставало, иногда болело. Когда оно изнашивалось окончательно, Смерть просто переходила в другое, столь же временное тело Жизни. Оно умело смеяться, спотыкаться на лестницах, держать чашку, гладить кошку, слушать муз...