Писатель Илья Розенфельд

Sometimes the red elephant had dreams — rare, heavy, like the slow movement of tectonic plates. In these dreams, he tried to comprehend his own nature and that immutable burden entrusted to him amidst absolute emptiness. In some visions, it seemed to him that he was an ancient Sisyphus, but turned inside out, subordinated to a different, much more sophisticated law. The Greek Sisyphus is doomed to eternal, furious movement, to an endless struggle with gravity and the steepness of the slope. The elephant understood that his fate was exactly the opposite, yet no less crushing. He was not a prisoner of a rolling stone, nor a slave to dynamics. His curse, his absolute duty, was total, frozen immobility. The elephant realized he was doomed to remain a static statue, a point of absolute rest. In this dream, the white cube existed only as long as the red shoulder touched it. Had the elephant taken even a single step aside, shifted from foot to foot, or yielded to a moment of weakness, the f...

A volte l'elefante rosso faceva dei sogni — rari, pesanti, simili al lento movimento delle placche tettoniche. In questi sogni, cercava di comprendere la propria natura e quell'immutabile fardello che gli era stato affidato in mezzo al vuoto assoluto. In alcune visioni, gli sembrava di essere un antico Sisifo, ma capovolto, subordinato a una legge diversa, molto più sofisticata. Il Sisifo greco è condannato a un movimento eterno e furioso, a una lotta infinita contro la forza di gravità e la pendenza del pendio. L'elefante, invece, capiva che il suo destino era l'esatto opposto, ma non per questo meno schiacciante. Non era prigioniero di una pietra rotolante e non era schiavo della dinamica. La sua maledizione, il suo dovere assoluto, era un'immobilità totale e congelata. L'elefante si rendeva conto di essere condannato a rimanere una statua statica, un punto di riposo assoluto. In questo sogno, il cubo bianco esisteva solo finché la spalla rossa lo toccava. S...

Иногда красному слону снились сны — редкие, тяжелые, подобные медленному движению тектонических плит. В этих снах он пытался осмыслить собственную природу и ту неизменную ношу, что была доверена ему посреди абсолютной пустоты. В одних видениях ему казалось, что он — древний Сизиф, но вывернутый наизнанку, подчинённый иному, куда более изощрённому закону. Сизиф греческий обречён на вечное, яростное движение, на бесконечную борьбу с силой тяжести и крутизной склона. Слон же понимал, что его удел — прямо противоположный, но не менее сокрушительный. Он не был пленником катящегося камня и не был рабом динамики. Его проклятием, его абсолютным долгом стала тотальная, застывшая неподвижность. Слон осознавал, что обречён оставаться статичным изваянием, точкой абсолютного покоя. В этом сне белый куб существовал лишь до тех пор, пока к нему прикасалось красное плечо. Стоило слону сделать хотя бы шаг в сторону, переступить с ноги на ногу или поддаться минутной слабости — и безупречные грани куба...

Комната утопала в бежевых тонах. На бежевом диване, укрытый бежевым пледом, ровно дышал Человек Абсолютного Нуля. По телевизору тихо бормотал диктор, рассказывая о сезонной миграции ушастой совы. У изножья дивана стояли двое. Профессиональный тупик: жнецы не могут найти повод забрать душу человека. Иллюстрация к философской сатире. — Послушай, ну должна же быть хоть какая-то зацепка! — Ангел Смерти раздраженно встряхнул золотые весы. Чаши даже не звякнули. Они замерли в идеальном, мёртвом равновесии, успев покрыться тонким слоем пыли. Старуха с косой устало оперлась на древко и поправила сползший черный капюшон. — Я тебе еще раз говорю, пернатый: тут резать нечего. Нить жизни не натянута. Она вообще не похожа на нить, это скорее переваренная макаронина. Как я, по-твоему, должна это рубить? Коса просто вязнет! Ангел возмущенно расправил крылья, едва не задев люстру. — Я — вестник Высшего Замысла! Мой приход — это торжественный финал, катарсис, духовный переход! Мне нужно искуп...

Part One: The Illusion of Choice Outside the wrought-iron bars, the Louisiana rain pours, while inside the House, time has frozen forever at the card table. The thick, sultry New Orleans air clung to Jean’s skin as he shoved open the heavy oak door. Above the entrance, a wrought-iron transom glimmered faintly—the spreading rays of a rising sun. Jean was met with the smell of cheap bourbon, rich cigars, and the sharp tang of a gamble. A heavy haze of tobacco smoke hung in the parlor, through which the silhouettes of poker players barely bled through. Jean sat down at the green baize, tossed his last crumpled bills onto the table, and gave a crooked half-smile. He believed he was the master of his own fate. Just one more hand, one lucky draw, and he’d walk out of here a winner. In that exact same moment, in that exact same chair, but in a reality entirely her own, sat Marie. There was no green baize in front of her—only a vanity with a cracked, cloudy mirror and a dim oil lamp. The r...

Мы с трудом проглотили последнюю дольку сурового пролетарского пралине Максима Горького-Шоколада и торжественно заперли двери отечественного филиала нашей сатирической летописи. Оставив позади родную хтонь, кухонный абсурд и тягучую меланхолию, мы пересекаем литературные границы. Начинается вторая часть «Энциклопедии альтернативных гениев» — «Зарубежная словесность и куртуазный паралич». Здесь на смену монолитному отчаянию приходят изящная бессмыслица, готическое заикание и утонченные европейские неврозы. Открывает парад иностранных гениев фигура поистине монументальная и, чего уж греха таить, слегка пошатывающаяся. Встречайте: Уильям Шекспирт — великий Бард, изобретатель белого стиха и бессменный основоположник «спиртуозной» драмы. Сегодня речь пойдет об авторе, чьи трагедии неизменно рождались на дне бокала, а комедии заканчивались тяжелым утренним похмельем для всей театральной труппы. Мы поговорим о драматурге, который так виртуозно смешивал высокие чувства с крепкими напитками, чт...

Ведь это блюдо подают холодным, верно? I . Вкус падения Юлиан не узнал в уверенном, возмужавшем 37-летнем шеф-поваре с холодным взглядом того сломленного молодого парня. Леон стоял в тени за тонированным стеклом открытой кухни, наблюдая за залом. Сегодня в его ресторане, куда столик бронировали за полгода, ужинала элита ресторанного бизнеса. В центре сидел Юлиан — критик, чьего пера боялись лучшие повара континента. Пятнадцать лет назад именно Юлиан уничтожил первый проект Леона заказной уничтожающей статьёй, просто чтобы расчистить дорогу конкуренту. Леон тогда потерял всё. Юлиан не узнал в уверенном, возмужавшем шеф-поваре с холодным взглядом того сломленного молодого парня. Он наслаждался вечером, благосклонно кивая после каждой подачи. Настало время десерта. Официанты бесшумно вынесли к столам глубокие чаши, от которых исходил густой белый пар жидкого азота. — Авторский сорбет «Абсолютный ноль», — учтиво произнес метрдотель. Юлиан разбил серебряной ложечкой тонкую карам...

Оставив позади инфернальные коммунальные кухни Михаила Бульдогова , мы подошли к грандиозному финалу первого раздела нашей « Энциклопедии альтернативных гениев ». Пора сменить мистику на суровый пролетарский десерт. Седьмая страница закрывает главу отечественной словесности и мастеров монолитного абсурда мощным, терпким аккордом с содержанием экзистенциальной горечи не менее девяноста девяти процентов. Встречайте: Максим Горький-Шоколад — буревестник кулинарной революции и певец сладкой рабочей доли. Сегодня речь пойдет об авторе, чьи произведения всегда оставляли на губах стойкое послевкусие бескомпромиссной классовой борьбы. Мы поговорим о писателе, который виртуозно умудрялся заворачивать самый суровый реализм в блестящие обёртки из элитного какао, заставляя читателей давиться, но с неистовой гордостью проглатывать этот монументальный литературный трюфель. Бескомпромиссная классовая борьба, поданная в блестящей обёртке из элитного какао с содержанием экзистенциальной горечи не менее...

В прошлом выпуске мы оставили героев Чепухова бесконечно долго пить остывший чай в звенящей тишине увядающей веранды. Пора стряхнуть с себя эту лирическую меланхолию, потому что шестая страница цикла « Энциклопедия альтернативных гениев » требует совершенно иной выдержки. Мы открываем двери в густую, пахнущую примусом и инфернальной чертовщиной неизвестность. Встречайте: Михаил Афанасьевич Бульдогов — мастер зубастой сатиры, исследователь нехороших квартир и безжалостный хирург человеческих пороков. Сегодня речь пойдет об авторе, чья мёртвая литературная хватка не оставляла ни единого шанса критикам и цензорам. Мы поговорим о писателе, в чьих текстах дьявольщина так плотно и обыденно переплеталась с тесным коммунальным бытом, что сама реальность начинала отчаянно трещать по швам, а огромные говорящие коты становились самыми адекватными собеседниками. Типичный творческий вечер в нехорошей квартире: когда реальность трещит по швам, огромный кот с примусом становится самым адекватным соб...

В прошлом выпуске мы с трудом вынырнули из густого котла мистического абсурда, заваренного Гоголем-Моголем. Теперь же пришло время выпить чаю, посмотреть в окно на увядающий сад и как следует помолчать о самом главном. Пятая страница цикла « Энциклопедия альтернативных гениев » погружает нас в мир тонких материй и звенящей пустоты. Встречайте: Антон Павлович Чепухов — врачеватель человеческой глупости, драматург многозначительных пауз и мастер изящной бессмыслицы. Сегодня речь пойдет об авторе, который умел вытягивать подлинные шедевры из самой обыкновенной, повседневной чепухи. Мы поговорим о писателе, чьи диалоги настолько тонки, а подтексты настолько глубоки, что всякий смысл сказанного успевает бесследно раствориться в воздухе еще до того, как герои допьют свой чай. Типичная чепуховская сцена: герои пьют чай, говорят о погоде, но в повисшей тишине вершится подлинная драма, смысл которой растворяется в воздухе. Антон Павлович Чепухов (1860–1904) Краткая справка: Великий врач-юмо...

В прошлом выпуске мы безуспешно пытались поймать ускользающее внимание Александра Сергеевича Залипушкина. Теперь же пришло время оставить лирические прокрастинации позади и с головой погрузиться в густой, тягучий мистический абсурд. Следующая страница цикла « Энциклопедия альтернативных гениев » открывает двери на кухню к самому загадочному автору отечественной словесности. Встречайте: Николай Васильевич Гоголь-Моголь — литературный алхимик и повелитель чертовщины. Сегодня речь пойдет о человеке, который так искусно взбивал народный фольклор, деревенских бесов и собственные иррациональные страхи в единый коктейль, что после прочтения его произведений читатели окончательно и бесповоротно теряли связь с реальностью. Процесс приготовления фирменного мистического варева: берём щепотку фольклора, добавляем пару деревенских бесов и тщательно взбиваем с собственными страхами до полного растворения реальности. Николай Гоголь-Моголь (1809–1852) Краткая справка: Малороссийский гений кулинарн...

В прошлом выпуске мы с трудом выбрались из-под тяжеловесных глыб монолитного реализма, поэтому сегодня нам жизненно необходимо перевести дух. И следующая страница цикла « Энциклопедия альтернативных гениев » посвящена автору совершенно иного толка. Встречайте: Александр Сергеевич Залипушкин — солнце русской прокрастинации и основоположник жанра «лирического залипания». Сегодня речь пойдет о человеке с феноменальным даром стихосложения и абсолютно нулевой концентрацией. Мы поговорим о поэте, чьи самые пронзительные шедевры могли внезапно оборваться на полуслове просто из-за пролетевшей мимо мухи, а гениальные рифмы терялись в бесконечных попытках вспомнить, зачем он вообще взял в руки перо. Очередной шедевр безвозвратно утерян для мировой литературы: процесс создания великой поэзии был внезапно и безжалостно прерван пролетевшей мимо мухой. Александр Сергеевич Залипушкин (1799–1837) Краткая справка: Наше всё, солнце русской прокрастинации, основоположник жанра «лирического залипания»...

В прошлом выпуске мы погружались в пучины экзистенциального занудства, но сегодня нам предстоит выдержать совершенно иной уровень давления. Следующая страница цикла « Энциклопедия альтернативных гениев » посвящена автору, чьи рукописи обладали пугающим физическим весом и требовали для транспортировки бригаду грузчиков-штангистов. Встречайте: Лев Толстокожий — основоположник жанра «монолитного реализма» и человек, чьё творческое эго обладало собственным гравитационным полем. Сегодня мы поговорим о писателе, чьи спрессованные под давлением гения тексты принципиально не признавали красных строк и не оставляли читателю ни единой возможности сделать вдох. Подготовьтесь к суровому испытанию монументальным искусством. Спрессованный под давлением монументального гения массив слов принципиально не признаёт красных строк и не предусматривает для читателя возможности сделать вдох . Лев Толстокожий (1828–1910) Краткая справка: Граф-монументалист, литературный тяжелоатлет, основоположник жанр...