Экзистенс

Каждое утро Элизабет возит меня по территории имения...

Слава богу, что нейроинтерфейсы всё-таки успели запустить в производство. Это устройство, считывающее мозговые импульсы и мгновенно переводящее их в текст, стало моим единственным окном в мир. В 2025 году меня разбил полный паралич — тело, мозг, всё сковало невидимыми оковами. Это случилось внезапно, посреди ночи. Я лишился дара речи и, естественно, не мог больше писать. И вот я, запертый в собственном немом теле, словно в одиночной камере, сижу в кресле и общаюсь с миром с помощью этого чуда техники.

Ирония судьбы: болезнь, приковавшая меня к коляске, открыла мне путь к богатству. Будучи здоровым, я так и не смог заработать на издание своих книг. Моя Элизабет, боясь, что я не выживу, обратилась в благотворительный фонд, который помог выпустить первый цикл рассказов. Уже через полгода мои книги стали бестселлерами и разлетелись по миру на десятках языков. Вырученные деньги позволили нам выкупить этот средневековый замок в Шотландии — с лесами, зеркальной гладью озёр и бескрайними угодьями. Каждое утро Элизабет возит меня по территории имения, и мы вдыхаем воздух свободы, которой физически я лишён.

Стоя на грани смерти, я понял, что жить нужно сегодняшним днём. Мой разум обрёл новый голос — цифровой, беззвучный, но способный достучаться до сотен тысяч людей. Из их писем я черпаю темы для новых сюжетов. Люди жаждут знать, что будет с моими героями дальше. Они цитируют мои книги, предлагают свои варианты развития событий.

Но мои собственные мысли лишь об одном: о кошмарах, которые приходят с наступлением темноты. Мне снятся бесконечные падения в пропасть, удушье, лабиринты без выхода. Никто не знает об этом. Но Элизабет догадывается, и поэтому ни на секунду не оставляет меня одного.

Её глаза всё чаще затуманивает печаль. Она любит мужчину, который дал ей статус и богатство, но не может дать главного — тепла, объятий, ночей. А ведь ей всего тридцать пять, она достойна настоящего счастья. Она не бросила меня в самый страшный момент. Но теперь, даже когда она улыбается, я чувствую её боль.

Именно это заставляет меня каждый вечер думать о самоубийстве. Я пытался смалодушничать ещё тогда, когда врачи вынесли свой пожизненный вердикт. А она все эти годы следит за мной. Ночью я долго не могу заснуть, и она не спит вместе со мной. Приносит воду, гладит мои седины. И страдает. Я чётко это ощущаю.

Даже сейчас я думаю о том, как легко мог бы избавить её от этой ноши: просто нажать на кнопку, и коляска стремительно полетит с обрыва вниз. Я только и жду, чтобы она отошла хоть на метр, оставила хоть на миг.

Вот! Кажется, она отворачивается. Мир исчезает в вихре скорости, когда я с отчаянной решимостью давлю на рычаг...

— Стоп, камера! Снято!

— Стоп, камера! Снято!

Голос режиссёра бьёт словно хлыстом. Наваждение спадает. Вокруг мгновенно закипает суета съёмочной площадки: снуют ассистенты, техники тащат кабели, подбегают гримёры. Я встаю с инвалидной коляски и иду в вагончик.

— Пиво будешь? — кричит мой дублёр, который только что падал с обрыва вместо меня.

— Нет, не сегодня, — качаю я головой. — Меня ждут дома.

Я спешу в наше родовое имение на берегу моря, купленное за её баснословные гонорары. Там, в окружении прислуги, меня ждёт жена. Моя Элизабет.

Она встречает меня с улыбкой, силясь пошевелить губами. Её красивые зелёные глаза светятся радостью, но на дне этой радости я вижу привычную, глубокую печаль. Она не может говорить. Не может двигаться. Эта молодая, красивая женщина намертво заперта в своём теле.

Эта молодая, красивая женщина намертво заперта в своём теле.

Вся эта история, весь этот сценарий моего последнего фильма — её жизнь. Жизнь всемирно известной писательницы, общающейся с миром через нейроинтерфейс. А я — просто провинциальный актёр, который когда-то из страха её потерять выбил деньги в фонде на первую публикацию.

Я боюсь оставить её одну даже на миг. Я знаю, какие кошмары ей снятся. И я очень боюсь её потерять.

Цикл «Анатомия духа»

Предыдущая часть: Иллюзия невесомости: планета под веками  

Следующая часть: Танец с раком 

Мой высокий голубоглазый блондин

Он всегда ждал на одном и том же месте.

Когда я увидела его в первый раз, мне сразу захотелось гладить его рубашки. Не потому, что они было плохо выглажены – на них не было ни единой складки. А их запах – безупречная, застывшая свежесть дорогого парфюма и нового хлопка. Мне хотелось готовить ему завтраки, провожать и встречать его, вместе ходить к морю, есть мороженое, рассказывать анекдоты и обсуждать новости.

Он был одет с иголочки. Ослепительная голливудская улыбка, широкие плечи, руки, будто созданные для объятий. За такой спиной чувствуешь себя в безопасности. Его спокойствие казалось абсолютным: пока вокруг суетилась толпа, он сохранял железную выдержку, не меняя позы часами.

Мы виделись постоянно. Каждое утро, когда я шла в институт, и каждый вечер по пути домой. Он всегда ждал на одном и том же месте у магазина модной одежды. Я ликовала, глядя на него, а он отвечал мне своей неизменной лучезарностью.

Я так и не решалась подойти. Моя любовь затмевала всё, да и видела я его не слишком чётко сквозь толстые линзы очков. Но он всегда был там. Неподвижный и верный.

В один солнечный день я изменила маршрут и вместо института зашла в магазин. Он был там, в той же позе. Я подошла и коснулась его руки. Она была холодна как лёд.

Она была холодна как лёд.

Я сняла очки. Передо мной стоял высокий манекен с голубыми глазами и волосами цвета блонд. На его запястье чётко виднелся пластиковый шов.

Я вышла на улицу и медленно побрела в сторону института.

С тех пор я сделала операцию. Теперь у меня прекрасное зрение, и мне больше не нравятся высокие голубоглазые блондины.

Мир без прикрас оказался слишком отчётливым.

Завещание жизни

У меня рак. Нет, не тот, которого мы употребляем в пищу, а тот, для которого пищей являемся мы. Врачи сказали, что жить буду. Но это ненадолго.

Сижу, размышляю о сожительстве с этим людоедом. Глупый он. Вернее, не он сам, а его природа: ведь съедая меня, он умирает. Не на ком больше паразитировать. И мы умираем вместе. В ту же самую секунду.

Врачи строят прогнозы, не понимая, что время уже сжалось в одну точку.

А ещё думаю о детях. Они маленькие, не поймут. Особенно, если вчера пообещал, что завтра пойдём гулять. Завтра наступило. Но меня в нём нет. Вернее, есть. Но это уже не я. Во всяком случае, не тот я – из вчера. Со мной уже не погуляешь. Эту мысль просто невозможно осмыслить детским умом. И ещё один момент: папа всегда выполняет свои обещания. А тут накладка получилась.

Не поймёт и жена. Ведь она ничего не знала о нашем с раком сожительстве. Я ей ничего не говорил. Думал, пронесёт. А врачи говорят, что шансов нет. Уж слишком мы спелись с моим раком.

Друзья и родители тоже ничего не знают. Очень жалко маму. Один я у неё. Да и папе нелегко. Кто ему, уже немолодому, будет помогать по хозяйству?

Самое обидное во всей этой истории, что врачи распознали мою злокачественную дружбу с людоедом на самой ранней стадии. Мы с ним только познакомились. Он только начал причинять мне первые неудобства, вскружив голову, мерзавец! И я вместе с врачами начал с ним бороться. И даже когда понял, что он сильнее, организм сопротивлялся, как мог. Пока не умер. Вернее, пока людоед не умер вместе со мной.

И вот, теперь я делюсь с вами моими воспоминаниями. Моими ощущениями обречённого, подобно Сизифу с его глыбой. Именно после прочтения книги Камю я назвал моего рака сожителем. С которым развод, увы, не предусмотрен. Так я научился с ним жить. Сколько мне было отмерено.

Но это не главное. Последнее, о чём я успел подумать перед смертью, — что нужно успеть насладиться жизнью. И наполнить её собой – своим творчеством, своими воплощёнными и невоплощёнными мечтами (последние я записывал в блокнот. Кто знает, может дети прочтут, заинтересуются и воплотят их в жизнь). Дети – вот главное творение, которое я оставил после себя. Поэтому и умирать было не так страшно. Ведь я продолжаю жить в моих детях.

Главное творение, которое я оставляю после себя.

P.S. Врачи ошиблись в своих прогнозах, но было уже поздно: мы умерли.

P.P.S. Главное, что не ошибся я. Я живу. В моих детях. Я это знаю. Я чувствую это. Смотрю на них со стороны и радуюсь: я живой.

Этот рассказ входит в мини-цикл о смерти, памяти и о том, что остаётся после человека. Читать дальше →

Этот рассказ  также входит в цикл «Анатомия духа»

Предыдущая часть: Танец с раком 

Следующая часть: Букет из ромашек