Писатель Илья Розенфельд

Предисловие Мир всегда держался на хрупком равновесии между поступком и его отражением. Стыд был тем самым тёмным амальгамным слоем на обратной стороне стекла, который позволял человеку увидеть себя настоящего. Пока он существовал, зло ещё знало предел: ему приходилось прятаться, оправдываться, подбирать слова, натягивать на себя маски. Но наступила эпоха, когда зло решило, что отражение обходится слишком дорого, а совесть — это избыточная роскошь, которую можно отменить. Первый акт этой драмы был сыгран ещё в сказках. У Андерсена злой тролль создал зеркало, превращавшее прекрасное в уродливое, а доброе — в ничтожное. Когда зеркало разбилось, его осколки попали в глаза и сердца людей. Кай стал страшен не только потому, что охладел, но потому, что перестал видеть в этом беду. В этом и кроется подлинное начало бесстыдства: зло больше не стыдится своей ледяной логики и начинает считать её высшей формой истины. Герда сражалась не только за мальчика, но и против мира, в котором холодн...

В Синтаксическом переулке было душно. Тяжелые, неповоротливые, фундаментальные существительные «Бетон» , «Смысл» и авторитетный «Табурет» сидели на корточках у обочины. Они никуда не двигались. Они обозначали предмет. Им было по кайфу просто быть . Напротив, нервно подрагивая окончаниями, толпились глаголы. Этих трясло. Им всё время нужно было действовать . «Бежать» переминался с ноги на ногу, «Впендюрить» злобно почёсывал суффикс, а «Шуршать» — ну, он шуршал. — Слышь, ты, предмет, — сплюнул сквозь зубы «Доминировать» . — А ну подвинься. Дай пройти. — Я тут стою, — буркнул «Столб» . — Стояние есть суть моя. Склоняйся передо мной. В центре, на нейтральной полосе, лежала куча прилагательных. О, какие они были… ипкие, Вкусные, Влажные, Шершавые, Пьянящие. Они переливались оттенками, маня к себе. Спор шёл на «Сочного» . — Если я тебя переспрягаю, — прорычал глагол «Жрать» , — то я забираю «Сочного» себе. Буду «сочно жрать» . Это ж, блин, наречием попахивает, но мне плевать!...

Глава 1. Ставка вслепую Здесь не было времени. Его отменили за ненадобностью, как отменяют лекарства, которые уже не могут спасти. Окон не было, часов тоже. Только жесткий белый электрический свет, который бил в глаза, создавая неестественно резкие тени. В центре комнаты, ослеплённый электрическим светом, стоял стол. Остальное пространство тонуло в густой тени, пахнущей пылью и застарелым напряжением. За столом сидели четверо. Тот, кто сидел во главе, положил ладони на зеленое сукно. Его пальцы, длинные и нервные, ощупывали ворс ткани, словно пытаясь прочесть текст, написанный шрифтом Брайля. Но сукно было пустым. — Ставки сделаны, — произнес он. Голос его звучал уверенно, с такими бархатными, властными нотками, которые не терпят возражений. Он смотрел прямо перед собой, но его взгляд, затянутый мутной белёсой плёнкой, проходил сквозь собеседников, сквозь стены, упираясь в несуществующие горизонты. Он давно не видел реальности — и потому верил только в собственные видения. — ...

I. В тени Они пришли к мысли, что их неприметность — их тайное оружие. Они не притягивали взглядов (если только их внешность не была нарочито отталкивающей). Неприметные, ускользающие от внимания. Вечно на периферии. Это и было их оружием. Но зачем оно им? Против кого — и как — они обращали его? Всё началось с тени. Вернее, с привычки пребывать в ней. Свою роль некрасивые не выбирали — она сама настигла их, как вечер, спускающийся на город: безмолвно, неотвратимо, не спросив дозволения. Их лица не вдохновляли художников. О них не слагали песен. Их лиц не искали. Их не ждали трепетно у порога, не вспоминали с тоской по прошествии лет. Они существовали и, парадоксально, словно бы не существовали вовсе. Словно выцветшие обои в старой гостиной общественного сознания: рисунок их стерся, но без них обрушились бы стены. В этом и таилась их странная истина. Они были некрасивы. Невзрачны. Лишены ярких черт. Но и не уродливы. Уродство бросалось в глаза. Подобно красоте, оно приковы...