В Синтаксическом переулке было душно. Тяжелые, неповоротливые, фундаментальные существительные «Бетон», «Смысл» и авторитетный «Табурет» сидели на корточках у обочины. Они никуда не двигались. Они обозначали предмет. Им было по кайфу просто быть.
Напротив, нервно подрагивая окончаниями, толпились глаголы.
Этих трясло. Им всё время нужно было действовать. «Бежать»
переминался с ноги на ногу, «Впендюрить» злобно почёсывал суффикс, а «Шуршать»
— ну, он шуршал.
— Слышь, ты, предмет, — сплюнул сквозь зубы «Доминировать».
— А ну подвинься. Дай пройти.
— Я тут стою, — буркнул «Столб». — Стояние есть суть
моя. Склоняйся передо мной.
В центре, на нейтральной полосе, лежала куча прилагательных.
О, какие они были… ипкие, Вкусные, Влажные, Шершавые, Пьянящие. Они
переливались оттенками, маня к себе.
Спор шёл на «Сочного».
— Если я тебя переспрягаю, — прорычал глагол «Жрать»,
— то я забираю «Сочного» себе. Буду «сочно жрать». Это ж, блин, наречием
попахивает, но мне плевать!
— А если я тебя в падеж загоню? — ухмыльнулся существительное
«Рот». — То «Сочный» — мой. Будет «сочный рот». Чуешь разницу?
Статичность! Красота!
Прилагательные хихикали и жеманились. Им было всё равно, к
кому прилагаться, лишь бы согласовали правильно.
— Спорим на «Фиолетового»! — вдруг взвизгнул
маленький глагол «Икать». — Хочу фиолетово икать!
— Перебьёшься! — рявкнул «Баклажан». — Это моя масть!
И тут началась свалка. Глаголы пытались заставить существительные
действовать, Существительные пытались опредметить глаголы, а прилагательные
текли рекой, и все к ним прилагались, хмелея от эпитетов...
Междометия ворвались в этот замес без стука. Это был чистый,
неконтролируемый хаос. Эмоциональный мусор языка. Они не склонялись, не
спрягались, они просто орали.
Из подворотни, визжа, выкатилось пузатое «Ого!». Оно
с разбегу врезалось в колени глаголу «Бежать». Тот споткнулся, рухнул
плашмя и тут же превратился в «Лежать».
— Ну ты и... — начал было «Лежать», но «Ого!»
уже укатилось, выпучив глаза.
Следом, шатаясь, вышло пьяное «Эх...». Оно было тяжёлым,
липким и пахло безнадёжностью. «Эх...» просто плюхнулось посреди дороги,
перегородив путь существительному «Прогресс».
— Дай пройти! — рявкнул «Прогресс».
— Эх... — выдохнуло чудище и расплылось еще шире. «Прогресс»
увяз в нём по пояс и остановился.
Но хуже всех были мелкие, истеричные «Ой» и «Ай».
Они шныряли под ногами, как тараканы. Глагол «Ударить» замахнулся на «Стену»,
но между ними вклинилось «Ой!». Удар пришелся в него.
— Ой! — взвизгнуло оно и лопнуло, забрызгав «Стену»
липким страхом.
А в углу, где дрожали прилагательные, уже орудовало наглое «Псс!».
— Псс, эй, «Сладкая», — шептало оно, подмигивая
единственным глазом-запятой. — Хочешь, покажу «Ништяк»?
Над всем этим безумием, на карнизе, сидело величественное,
но абсолютно бесполезное «М-да». Оно смотрело вниз, сплёвывало шелуху от
запятых и философски качало головой, обесценивая вообще всё происходящее.
Тут из переулка послышался тяжелый, ритмичный топот. Земля
задрожала. Это шли числительные.
Они шли не толпой. Они шли матрицей.
Скрежет грифеля по стеклу. Холодный, безжалостный ритм.
— Раз-два! Раз-два! — чеканили шаг чётные.
— Раз-три-пять! — сбивали ритм, хромая, но не
останавливаясь, дикие нечётные.
Впереди, сверкая отполированным пузом, катился «Ноль».
Он был страшен. Он был пустотой, облечённой в форму. Всё, к чему он прикасался,
исчезало.
— Атака по флангам! — взвизгнула «Семёрка», похожая
на острую косу смерти. — Руби дробями!
Числительные врезались в толпу существительных и глаголов
без эмоций. Им было плевать на смысл, их интересовал только объём.
Глагол «Бежать» только открыл рот, чтобы возмутиться,
как на него напрыгнула «Двойка».
— В квадрат его! — скомандовал «Икс» (неизвестный, но
опасный тип в плаще).
Двойка вцепилась глаголу в плечи. Раздался треск, воздух
сгустился, и «Бежать» вдруг стало «Бежать²». Это было уже не
просто действие, это была геометрическая прогрессия скорости. Глагол носился по
переулку со скоростью звука, сшибая углы, пока не врезался в стену и не
рассыпался на причастия.
Существительное «Кот» попало под раздачу «Делителя».
— Пополам! — рявкнул Делитель. Вжик! И вместо одного
солидного «Кота» на асфальте корчились две жалкие «0.5 Кота». Они
мяукали тоненько, дробно, жалуясь на потерю целостности.
А в центре бушевал «Возводитель в Степень». Он
схватил маленькое, дрожащее прилагательное «Красный».
— Степень! — заорал он. — Кубическая!
И «Красный» вспух. Он стал не просто красным, он стал
объёмно, невыносимо, абсолютно КРАСНЫМ. Он заполнил собой всё
пространство, выдавливая воздух. От его красноты у остальных заболели глаза.
— Умножай их на ноль! — вдруг взревел кто-то из толпы.
«Ноль» хищно улыбнулся своей дыркой от бублика и
покатился прямо на кучу перепуганных междометий.
— Ой... — пискнуло «Ой».
— Ноль, — констатировал «Ноль». Чпок! И «Ой»
исчезло. Как не бывало. Абсолютная тишина.
В переулке воцарился математический террор.
Казалось, хуже уже быть не может, но тут из канализационного
люка, тяжело дыша и отплевываясь тиной, поперла пунктуация.
Первой выскочила Запятая. Она была кривой, скользкой
и злой, как рыболовный крючок, на который насадили червя. Не разбирая дороги,
она с размаху вонзилась в бок жирному глаголу «Жрать».
— А ну стоять! — визжала она. — Перечисление пошло! Жрать,
пить, спать!
Глагол взвыл. Запятая рвала его плоть, заставляя дробиться на однородные члены. Рядом с ним тут же, из воздуха, начали выпадать клоны: «Чавкать», «Глотать», «Давиться». Они падали друг на друга, создавая бессмысленную кучу-малу.
Следом вылезли Кавычки. Эти работали в паре, как
конвой. Они молча подошли к орущему «Красному в кубе», который всё ещё
раздувался от собственной значимости. Щёлк! Левая кавычка вцепилась ему в ухо,
правая — в пятку.
— Ты теперь не красный, — прошипели они. — Ты теперь
«Красный». В переносном смысле. Ирония, понял?
И величие «Красного» сдулось. Он стал мелким, саркастичным и
никому не нужным эпитетом из плохой рецензии.
Тут в драку вступило Тире. Длинное, острое, как
шпага. Оно не разбиралось, кто прав, кто виноват. Оно просто рубило связи.
Вжух! — и существительное «Столб» отделилось от сказуемого «Стоять».
— Столб — это... — растерянно пробормотал Столб, не зная,
что ему делать без действия.
— Это провал! — договорило за него Тире и рубануло по ногам
пробегавшую мимо дробь.
Дробь «3/9» развалилась на тройку и девятку. Девятка
тут же попыталась притвориться перевёрнутой шестёркой, но Запятая подсекла её
под колени:
— Куда?! Перед «но» запятая нужна!
— Я не «но», я цифра! — заорала девятка.
— Мне плевать, я авторский знак! — рявкнула Запятая и
пришила девятку к середине предложения, где той совсем было не места.
Хаос стал структурированным, но от этого ещё более жутким.
Пунктуация не убивала — она организовывала пытку.
И именно в этот момент, когда стоны запятых и хруст ломаемых
синтаксических связей достигли апогея, всё замерло.
На горизонте появились две фигуры, заслонившие собой
дрожащее небо.
Один был лохмат, в очках, перемотанных синей изолентой, и
пах пылью старых словарей. Это был Филолог. В руке он сжимал остро
заточенный карандаш — оружие страшное, способное вычеркнуть из бытия целые
абзацы.
Второй был сух, прям и холоден, как ось абсцисс. Это был Математик.
Его карманы топорщились от мела, а взгляд был таким пустым, что в нём можно
было потерять бесконечность.
Они переглянулись без слов. Слова тут были уже бессильны.
Они двинулись к центру побоища. Филолог брезгливо перешагнул
через дёргающееся междометие, которое Кавычки уже упаковали в прямую речь.
Математик пинком отшвырнул «Икса», который пытался найти неизвестное в слове
«Молоко». Вокруг них, скуля, разбегались дробные числа и недобитые междометия.
— Это здесь, — скрипуче произнес Филолог, поправляя очки. —
Сюжет зашел в тупик. Метафоры протухли. Синтаксис перегрет.
— Система уравнений не имеет решений, — констатировал
Математик, щёлкнув суставами пальцев. — Переменные вышли из-под контроля.
Предел функции достигнут. Требуется фиксация результата.
Они подошли к люку. Оттуда, чавкая грязью, как раз выползала
Точка.
Она была не просто типографским значком. Это был сгусток
абсолютного конца — жирный, тяжелый, как чугунное ядро, и плотный, словно
нейтронная звезда. Настоящая чёрная дыра, пахнущая безнадежностью и жадно
всасывающая в себя свет, звук и остатки надежды.
— Берись, коллега, — кивнул Филолог.
Они склонились над люком. Точка сопротивлялась. Она хотела
ползти дальше, превратиться в Многоточие, затянуть эту бредятину ещё на пару
томов, наплодить бесконечные десятичные знаки… Но титаны были неумолимы.
Филолог ухватил Точку за левый бок (смысловой), Математик —
за правый (координатный). От её тяжести прогибался сам смысл повествования.
— И-и-и… раз! — выдохнули они хором.
Они подняли Точку над головой. Она гудела, вибрировала,
всасывая в себя окружающий хаос. Глаголы вросли в асфальт. Существительные
окаменели. Числа схлопнулись в сингулярность.
— СТАВЬ! — заорал Филолог.
— УТВЕРЖДАЮ! — рявкнул Математик.
И они с размаху, со всей дури, впечатали Точку в самый центр
этой вакханалии.
БУМ.
Мир дёрнулся и застыл. Тишина стала абсолютной. Никто больше
не шуршал, не хлюпал и не возводился в степень.
Всё. Точка.
Комментариев нет:
Отправить комментарий