Писатель Илья Розенфельд

Ведь это блюдо подают холодным, верно? I . Вкус падения Юлиан не узнал в уверенном, возмужавшем 37-летнем шеф-поваре с холодным взглядом того сломленного молодого парня. Леон стоял в тени за тонированным стеклом открытой кухни, наблюдая за залом. Сегодня в его ресторане, куда столик бронировали за полгода, ужинала элита ресторанного бизнеса. В центре сидел Юлиан — критик, чьего пера боялись лучшие повара континента. Пятнадцать лет назад именно Юлиан уничтожил первый проект Леона заказной уничтожающей статьёй, просто чтобы расчистить дорогу конкуренту. Леон тогда потерял всё. Юлиан не узнал в уверенном, возмужавшем шеф-поваре с холодным взглядом того сломленного молодого парня. Он наслаждался вечером, благосклонно кивая после каждой подачи. Настало время десерта. Официанты бесшумно вынесли к столам глубокие чаши, от которых исходил густой белый пар жидкого азота. — Авторский сорбет «Абсолютный ноль», — учтиво произнес метрдотель. Юлиан разбил серебряной ложечкой тонкую карам...

Глава 1: Уходящий берег Он смотрел, как она спит. В предутренних сумерках лицо матери казалось высеченным из серого хрупкого мела. Сетка морщин у глаз — следы улыбок и тревог, накопленных за десятилетия, — сейчас выглядела как трещины на античной вазе, которую вот-вот раздавит тяжесть воздуха. Её дыхание было прерывистым, сухим, как шелест старой бумаги. Бен осторожно коснулся её руки. Кожа была тонкой, почти прозрачной. Под ней отчётливо билась синяя жилка — пульс затухающего костра. — Я не дам тебе уйти, — прошептал он, и в этом шепоте не было нежности, только твердость стали. — Ты не имеешь права оставить меня здесь одного. В этом мире любовь к матери была не просто чувством. Она была эквивалентом права на жизнь. Снаружи, за тяжелыми свинцовыми ставнями их квартиры-бункера, взвыла сирена. Небо в очередной раз меняло состав, становясь ядовито-оранжевым. Соседи сверху, судя по глухим ударам, уже начали «спуск». Бен представил, как пятидесятилетний сосед сворачивается клубком...

Вывеска над массивными дубовыми дверями не мигала неоном. Серьёзные деньги любят тишину, а серьёзные чувства — тем более. «ДЕПОЗИТИВ» — золотые буквы на чёрном мраморе. Дефис между «Де» и «Позитив» отсутствовал, но Артур всегда его чувствовал. Как чувствуют фантомную боль в ампутированной конечности. Артуру было двадцать пять. Вчера он выиграл грант, о котором мечтал со студенческой скамьи, а вечером девушка, пахнущая ванилью и дождем, сказала ему «да». Его распирало от гордости. Грудную клетку жгло от восторга, хотелось кричать, бежать по крышам, транжирить эту энергию на глупый смех и бессонную ночь. Вместо этого он надел костюм и пошел в банк. — Добро пожаловать, господин Крейг, — менеджер, сухопарый старик с лицом, напоминающим скомканную ведомость, указал на кресло. — Оформляем «Срочный» или «До востребования»? — «Накопительный пенсионный», — твёрдо сказал Артур. — Хочу сохранить это чувство до старости. Чтобы потом, когда силы уйдут, я мог купаться в этом каждый день. М...

Эпиграф: «Все ждут наступления белой полосы, но забывают главный дорожный парадокс: по разметке ездить нельзя — она слишком скользкая. Чтобы двигаться вперёд, нам жизненно необходимо сцепление с чёрным асфальтом». Гул мотора пробивал грудную клетку. Это был не звук — это была вибрация, от которой ломило зубы. Марк вцепился в руль так, что побелели костяшки. Вокруг — непроглядная тьма, и только фары выхватывали кусок мокрого, грубого, чёрного асфальта. Дорога была ужасной. Ухабы, трещины, резкие повороты. Машину трясло, кидало из стороны в сторону. Каждый метр давался с боем. — Сбавь скорость! — крикнул Пассажир. Марк скосил глаза. На соседнем сиденье сидел человек в белом халате. Странно, Марк не помнил, когда он сел в машину. И почему в салоне так пахнет спиртом и озоном? — Я не могу сбавить! — прохрипел Марк, выкручивая руль, чтобы не вылететь в кювет на очередном вираже. — Меня трясёт! Всю жизнь трясёт! Я устал от этой грязи, от этих ям! Машину подбросило. Удар был т...

Глава 1. Ставка вслепую Здесь не было времени. Его отменили за ненадобностью, как отменяют лекарства, которые уже не могут спасти. Окон не было, часов тоже. Только жесткий белый электрический свет, который бил в глаза, создавая неестественно резкие тени. В центре комнаты, ослеплённый электрическим светом, стоял стол. Остальное пространство тонуло в густой тени, пахнущей пылью и застарелым напряжением. За столом сидели четверо. Тот, кто сидел во главе, положил ладони на зеленое сукно. Его пальцы, длинные и нервные, ощупывали ворс ткани, словно пытаясь прочесть текст, написанный шрифтом Брайля. Но сукно было пустым. — Ставки сделаны, — произнес он. Голос его звучал уверенно, с такими бархатными, властными нотками, которые не терпят возражений. Он смотрел прямо перед собой, но его взгляд, затянутый мутной белёсой плёнкой, проходил сквозь собеседников, сквозь стены, упираясь в несуществующие горизонты. Он давно не видел реальности — и потому верил только в собственные видения. — ...

(Пауза. Слышен звук зажигалки или тяжелый вздох) ...Вы спрашиваете, каково это? Быть богом на бумаге? Звучит, наверное, лестно. Всемогущество, власть над мирами, судьбами. Захотел — построил город, захотел — стер его в порошок одним нажатием клавиши «Delete». Я зажигал и гасил звёзды, менял ход истории, заставлял богов склонять колени. Но у этой медали есть и оборотная сторона, о которой вы вряд ли знаете. Та, что приходит по ночам, когда монитор гаснет, а тишина в комнате становится слишком громкой. Знаете, люди часто говорят: «Это всего лишь персонаж. Этого не было». Для читателя — да. Для читателя смерть героя — это эмоция, пара слёз, закрытая книга и возвращение к реальности. А для меня... Для меня это преднамеренное убийство. Возьмём того мальчика из последнего рассказа. Помните его? Того, из хосписа. У которого не было конечностей. Вы читали и, возможно, жалели его. А я? Я знал, что он умрёт, ещё до того, как рассказал вам его историю. Я создал его таким. Я отнял у него р...

«Музыка, ощущение счастья, мифология, лица, на которых время оставило след, порой — сумерки или пейзажи хотят нам сказать или говорят нечто, что мы не должны потерять» Хорхе Луис Борхес, «Стена и книги» Буэнос-Айрес, 1950 🕯 Предисловие   Возможно, этот рассказ мне только приснился, но если так, то пусть сны иногда нас превосходят. Говорят, что в древней Индии жил поэт, который слышал музыку цветов, а в Китае один мудрец утверждал, что всё сущее — лишь вибрация слов, которых никто никогда не произносил. Оба, как утверждают хроники, ослепли в конце жизни — возможно, от избытка звука. Этот рассказ — о человеке, который слышал в мире, где никто не знал, что такое слух. Но, в отличие от пророков, он не стал говорить. Он не призвал ни последователей, ни богов, ни революции. Он сделал только одно — оставил структуру, в которой звук стал светом, а тишина — формой памяти. Есть ли такой человек на самом деле — мне неизвестно. Даже если он существовал, возможно, он уже переста...