Нерождённый навсегда

Глава 1: Уходящий берег

Он смотрел, как она спит. В предутренних сумерках лицо матери казалось высеченным из серого хрупкого мела. Сетка морщин у глаз — следы улыбок и тревог, накопленных за десятилетия, — сейчас выглядела как трещины на античной вазе, которую вот-вот раздавит тяжесть воздуха. Её дыхание было прерывистым, сухим, как шелест старой бумаги.

Бен осторожно коснулся её руки. Кожа была тонкой, почти прозрачной. Под ней отчётливо билась синяя жилка — пульс затухающего костра.

— Я не дам тебе уйти, — прошептал он, и в этом шепоте не было нежности, только твердость стали. — Ты не имеешь права оставить меня здесь одного.

В этом мире любовь к матери была не просто чувством. Она была эквивалентом права на жизнь.

Снаружи, за тяжелыми свинцовыми ставнями их квартиры-бункера, взвыла сирена. Небо в очередной раз меняло состав, становясь ядовито-оранжевым. Соседи сверху, судя по глухим ударам, уже начали «спуск». Бен представил, как пятидесятилетний сосед сворачивается клубком, уменьшаясь, теряя костную массу, чтобы на ближайшие несколько часов исчезнуть в организме своей матери, пока снаружи бушует химический шторм.

Его матери было восемьдесят. Её тело больше не могло принимать его. В прошлый раз, месяц назад, когда над городом разорвался резервуар с нервно-паралитическим газом, она едва не умерла от болевого шока, пытаясь расширить свое лоно для него. Она плакала от бессилия, извиняясь за то, что её плоть стареет и больше не может служить ему щитом.

«Я люблю тебя больше жизни», — говорила она ему тогда, задыхаясь. И именно тогда он понял: чтобы спасти её жизнь, он должен сделать её вечной. Но чтобы спасти свою — он должен сделать её всегда доступной.

Он подошёл к рабочему столу, где в стерильном боксе пульсировала культура клеток Turritopsis. Они не умирали. Они просто возвращались в начало, когда становилось слишком тяжело.

— Ты будешь жить, мама, — сказал он, глядя на экран монитора, где выстраивалась цепочка новой ДНК. — Мы никогда не расстанемся. Ты всегда сможешь меня защитить.

Женщина в высокотехнологичном медицинском кресле со светящимися пульсирующими узорами под полупрозрачной кожей в лаборатории постапокалиптического бункера.

Он открыл ампулу. Ему нужно было соединить её безграничную любовь с этой биологической беспощадностью. Она сама хотела этого — она боялась его смерти больше, чем своей. Она видела в нём своего маленького мальчика, даже когда ему перевалило за сорок. И она была готова стать для него всем: и домом, и крепостью, и могилой, если потребуется.

Бен начал готовить первый инъекционный раствор. Это был день, когда он решил бросить вызов энтропии. Не ради науки. А ради того, чтобы дверь в его единственное убежище никогда не закрылась.

---

Глава 2: Архитектор спасения

Бен осторожно ввел иглу. Раствор, мерцающий мягким опаловым светом, исчез в вене матери. Она не вздрогнула. Напротив, её лицо разгладилось, будто само прикосновение лекарства принесло ей избавление от боли, которую она терпела годами.

— Тебе станет легче, мам, — прошептал Бен.

Она открыла глаза. В них не было страха, только та бесконечная, всепрощающая любовь, которая всегда пугала Бена своей силой.

— Ты не должен был тратить на меня столько времени, сынок, — её голос окреп, в нём исчезла старческая хрипотца. — Мир снаружи... он становится злее. Тебе нужно думать о себе.

Бен отвернулся к приборам. Как ей объяснить, что, спасая её, он строит единственный плот, на котором они оба смогут плыть по этому океану безумия? До этого дня каждая «регрессия» была для неё пыткой. Он помнил, как после последнего шторма её кожа была покрыта химическими ожогами — она закрывала собой вход в бункер, пока он был внутри неё, в безопасности. Она была его щитом, который медленно превращался в лохмотья.

— Теперь ты не будешь страдать, — сказал Бен, глядя на показатели монитора. Клетки медузы начали свою работу. — Твоё тело больше не предаст тебя. Оно станет неуязвимым. Больше ни один катаклизм не оставит на тебе и следа.

Он видел, как на его глазах происходит чудо. Пигментные пятна на руках матери исчезали. Кожа подтягивалась, наливаясь молодой, почти сверхъестественной силой. Но это было не просто омоложение. Это была перестройка. Её организм превращался в идеальное убежище — биологический монолит, способный выдержать прямое попадание кислоты или перепад давления.

— Ты сделал это для меня? — спросила она, рассматривая свои ладони, которые теперь выглядели так, будто ей снова тридцать.

— Для нас, — поправил Бен.

Он скрыл от неё главную деталь формулы. Бессмертие, которое он дал матери, требовало огромного количества энергии. Чтобы поддерживать эту вечную регенерацию, её сознание должно было уйти в глубокий, почти медитативный фон. Она останется собой, она будет любить его, но её жизнь превратится в бесконечный цикл ожидания его возвращения.

Снаружи снова грохнуло. Земля вздрогнула. В этом мире не было мира, была только короткая передышка между катастрофами.

— Пора, — тихо сказала мать, раскрывая объятия. В её глазах Бен увидел не только материнскую нежность, но и триумф: теперь она — вечная крепость для своего ребёнка. — Заходи, Бен. Теперь нам обоим нечего бояться.

Он начал процесс уменьшения. Его кости становились гибкими, как хрящи, разум погружался в вязкий кисель предчувствий. В этот раз «вход» был иным. Ткани матери не сопротивлялись, они приняли его как родную часть, как каплю воды, возвращающуюся в океан.

Внутри было тепло и тихо. Впервые за долгие годы Бен не слышал воя сирен. Он чувствовал мерный, мощный ритм её сердца, теперь — вечного.

---

Глава 3: Стеклянные годы

Время снаружи потеряло значение. Оно превратилось в рваную череду вспышек: багровое небо, пепельные дожди, тишина мёртвых кварталов. Но внутри этого хаоса Бен создал остров абсолютной стабильности.

Прошли десятилетия.

Бен стоял перед зеркалом в их стерильном отсеке. На него смотрел старик. Глубокие борозды на лбу, поредевшие седые волосы и руки, дрожащие не столько от страха, сколько от износа суставов. Он потратил свою жизнь на обслуживание «фундамента». Каждый день он проверял уровень нутриентов в организме матери, калибровал биополя, следил за тем, чтобы формула не дала сбой.

Мать сидела в кресле у окна, затянутого бронированным пластиком. Она выглядела на тридцать пять — ровно столько, сколько было в тот день, когда он завершил её трансформацию. Кожа матери сияла мягким жемчужным светом, плотная и гладкая, как отполированный камень.

Смертный сын в руках вечной матери: Бен осознает, что превратил самого близкого человека в прекрасный, но статичный памятник.

— Бен, ты снова не спал, — её голос звучал чисто и мелодично, в нём не было ни единого признака увядания. Она подошла к нему и приложила молодую ладонь к его иссохшей щеке.

Этот контраст был почти невыносим. Смертный сын в руках вечной матери.

— Я должен быть уверен, что всё работает, мам, — прохрипел он. — Снаружи... там больше ничего не осталось. Только мы.

Он не лгал. Соседние бункеры давно затихли. Те, чьи матери были смертны, исчезли вместе с ними. Те немногие, кто выжил, превратились в тени, рыщущие в поисках ресурсов. А Бен и его мать были самодостаточной системой. Она питала его своей силой, он поддерживал её бессмертие своим интеллектом.

— Ты слишком много на себя берёшь, маленький мой, — прошептала она.

В её глазах светилась всё та же бездонная любовь, но теперь в ней появилось нечто новое — лёгкая дымка отрешенности. Её разум, поддерживаемый формулой, всё чаще уходил в «режим сохранения». Она могла часами смотреть в одну точку, проживая внутри себя тысячи счастливых воспоминаний, пока Бен сражался с ржавчиной на фильтрах или протечками в системе жизнеобеспечения их бункера.

Иногда его охватывал ужас. Он смотрел на её идеальное лицо и понимал: он создал памятник. Самый надёжный, самый любящий, но памятник. И когда его не станет, этот памятник останется стоять среди руин мира. Она будет вечно молодой, вечно готовой принять его — но принимать будет уже некого.

— Мам, — вдруг спросил он, — ты не жалеешь? Ты ведь видишь, что я... я заканчиваюсь.

Она улыбнулась, и эта улыбка была самой тёплой вещью во всей Вселенной.

— Глупости. Ты никогда не закончишься для меня. Разве ты забыл? Ты — это я. А я — это ты. Пока жива я, жив и ты, в моём сердце, в моей памяти.

Она обняла его, и Бен почувствовал себя маленьким мальчиком, несмотря на свои семьдесят лет. Он прижался к её груди, слушая мощный, ровный ритм её сердца. Это был пульс вечности, который он сам запустил.

— Скоро начнётся новый шторм, — тихо сказала она, поглаживая его по седой голове. — «Оранжевый уровень». Тебе пора возвращаться домой, Бен. Заходи. Я согрею тебя.

Он послушно начал процесс подготовки к регрессии. В этот раз он чувствовал, что его тело едва справляется с трансформацией. Клетки неохотно сжимались, суставы протестовали. Он понимал: это один из последних разов. Скоро он станет слишком хрупким даже для собственного убежища.

---

Глава 4: Точка возврата

Бен чувствовал, что это конец. Его лёгкие, изношенные десятилетиями вдыхания очищенного, но мёртвого воздуха, едва справлялись. Каждый шаг отзывался болью. Он больше не мог чинить фильтры, не мог бороться с коррозией, которая медленно съедала их убежище. Снаружи ревел «Великий шторм» — возможно, последний в истории этой части мира.

— Иди ко мне, Бен, — прошептала мать.

Она стояла посреди комнаты, сияющая, вечная, абсолютно защищённая. Для неё не существовало ржавчины и распада. Она была совершенным творением его рук и своей любви.

Бен начал последнюю регрессию. В этот раз процесс шел тяжело: его старое тело сопротивлялось сжатию, но материнское лоно, повинуясь формуле, само втянуло его, обволакивая теплом и абсолютной тишиной.

Как только он оказался внутри, тьма не поглотила его. Напротив, стенки чрева, пронизанные миллиардами созданных им нано-сенсоров и усиленные биологической памятью матери, превратились в живой панорамный экран.

— Смотри, маленький мой, — прозвучал голос матери в его сознании. — Я помню всё.

«Фильм» начался.

Он видел себя пятилетним, бегущим по ещё зелёной траве, которой больше нет. Видел мать — тогда ещё настоящую, смертную, — которая смеялась, подбрасывая его в воздух. Кадры мелькали, ускоряясь. Вот его первая научная работа. Вот его первый страх перед сиреной. Вот тот день, когда он ввёл ей сыворотку.

Чрево транслировало не просто картинки, а чувства. Он ощущал запах её духов, вкус яблок, тепло солнца. Но чем слабее становилось сердце старого Бена, тем глубже в прошлое уходила трансляция.

Вспышка.

Он увидел себя новорождённым. Окровавленный, кричащий комок плоти в руках врачей. И лицо матери — измученное, но сияющее таким восторгом, который нельзя создать ни одной формулой. Это был момент их первого разделения. Момент, когда он стал отдельным существом.

Старый Бен, умирая в этой тёплой темноте, улыбнулся. Он достиг цели. Он вернулся в самое начало. Его сознание начало гаснуть, готовое раствориться в вечности материнского тела.

И тут мир перевернулся.

Формула бессмертия, которую Бен создал на базе клеток Turritopsis dohrnii, имела один побочный эффект, о котором он не догадывался. Эти клетки не просто регенерировали ткани — при столкновении с сигналом «смерти» они запускали процесс полной перезагрузки всей системы.

Когда сердце старика Бена перестало биться, чрево матери не приняло его смерть. Для её обновлённого, «умного» организма смерть внутри была системной ошибкой.

Трансляция памяти внезапно оборвалась на моменте его первого крика. Стенки чрева, вечно молодые и полные сверхъестественной силы, пришли в движение. Бен ощутил не покой, а дикую, невыносимую силу сокращений. Его старое тело не просто растворялось — оно пересобиралось. Клетки медузы, почуяв агонию, запустили радикальный откат.

Его сознание, полное опыта долгой жизни, засасывало в воронку. Он хотел закричать: «Нет! Дай мне умереть!», но у него больше не было гортани старика.

И тогда произошло то, что теперь пугало его больше самой смерти, — изгнание.

Мать, ведомая инстинктом и заложенной в неё программой выживания, начала процесс родов.

Рекурсия завершена: младенец с глазами древнего старика вновь оказывается в мире, который он так отчаянно пытался покинуть.

Она не могла держать его внутри вечно; её обновлённая природа требовала завершения цикла.

Бен почувствовал холодный, ядовитый воздух их бункера. Он снова был изгнан из рая в мир руин и ржавчины.

Мать, сияющая и молодая, подхватила его — крошечного, беззащитного младенца — на руки. Она прижала его к груди, её глаза светились триумфом. Она победила смерть.

— Здравствуй, Бен, — нежно прошептала она, и её голос эхом отозвался в его старом разуме, запертом в новом теле. — Я же говорила: ты никогда не оставишь меня. Теперь мы начнём всё сначала.

Младенец в её руках открыл глаза. В них был застывший ужас человека, который понял масштаб своей ошибки. Снаружи бушевал шторм, уничтожая последние следы человечества, а в их бункере начиналась вечная, невыносимая весна.

Бен понял: он обречён на бесконечное повторение. Он будет расти, стареть в этом умирающем мире, изобретать способы спасения и снова возвращаться к ней, чтобы она — вечная и неизменная — снова вытолкнула его в жизнь.

Это был не бункер. Это было колесо, которое он сам смазал бессмертием.

Колесо Сансары, которое Бен смазал вечностью: символ бесконечного повторения жизни и смерти в замкнутой системе.