Командировка в Преисподнюю

Глава первая

Король отказывается от вечной власти, предложенной ангелом.

Она появилась в королевской опочивальне совершенно бесшумно, соткавшись из лунного света и густых ночных теней. Монарх в этот момент не спал — он мрачно сверлил взглядом балдахин, раздумывая о том, как бы незаметно отравить двоюродного дядю.

— Я предлагаю тебе тайные наслаждения и власть, не знающую границ, — произнесла она. Её голос звучал не громче шелеста шелков, но вибрировал так, что в хрустальных бокалах на столе задрожало вино. — Дай мне своё согласие, и мир ляжет у твоих ног, а вечная жизнь станет чередой абсолютных триумфов.

Король тяжело вздохнул, кряхтя приподнялся на локтях и осторожно потрогал обмотанную пуховым платком ногу.

— Власть? — монарх скривился, словно надкусил лимон. — Милая моя, у меня подагра. Знаете, что такое вечная жизнь с подагрой? Это вечный ад. А что касается власти... Каждое утро начинается с того, что министр финансов докладывает о пустой казне, трагически заламывая руки, на которых от наворованного золота уже перстни не сходятся. Но у меня нет сил даже приказать его повесить. К обеду съезжаются родственники, плетущие такие интриги, что я боюсь есть из собственной тарелки. Вечная жизнь в этом балагане? Увольте. Предложите свои тайные наслаждения кому-нибудь, кого Вы действительно ненавидите. А теперь закройте окно, сквозит.

Посланница моргнула. Этот сценарий в Небесной канцелярии не прорабатывали.

Бедняк отвергает горы золота, чтобы не обременять себя лишней суетой.

Спустя час она уже стояла на пыльной городской площади, источая сияние перед мирно спящим оборванцем.

— Пробудись, — возвестила она, нависая над ним во всём своём ослепительном величии. — Я дарую тебе горы золота. Твои лохмотья превратятся в парчу, а грязь под ногтями — в бриллианты. Согласись, и ты забудешь о нужде навсегда!

Бедняк приоткрыл один глаз, почесал густую бороду и сладко зевнул.

— Бриллианты под ногтями? — он брезгливо поморщился. — Да ими же даже спину нормально не почешешь, порвешь всё к чертям. Сплошное неудобство... А горы золота? — лениво продолжил он. — Это же куда их девать? Значит, дворец строить надо. А за дворцом — ухаживать, пыль вытирать. Слуг нанимать, страже жалованье платить, потом ещё ночами не спать, следить, чтобы стража золотые горы не разворовала. Суета сплошная. Человеку свободному эта головная боль ни к чему. Отойди в сторонку, будь добра, ты мне луну загораживаешь.

---

Глава вторая, она же пролог

Её звали... Впрочем, у неё не было имени, пригодного для человеческого слуха. Она была ангелом, и её образ ломал любые устоявшиеся каноны.

Внешность этой небесной посланницы строилась на эстетике абсолютного, почти болезненного контраста. Её кожа была цвета глубокой, беззвёздной ночи, а одежды — ослепительно-белыми, сотканными из чистого света. Она не была классическим херувимом с арфой, равно как не была и банальным демоном из серных ям.

Её искушение не сводилось к дешёвой физической страсти. Она предлагала божественный экстаз — обещание абсолютного неземного блаженства. Люди тянулись к ней, как заворожённые мотыльки — к пламени, желая прикоснуться к совершенству, не понимая, что человеческая природа не способна выдержать контакт с чистым светом. Она соблазняла всем своим естеством, и эта связь становилась фатальной.

Она выступала в роли небесного провокатора, потому что только через искушение можно было провести подлинный аудит человеческой души. Её задачей было приходить к тем, кто считал себя безупречным, непоколебимым или просветлённым, и делать предложения, от которых невозможно отказаться. Она не пряталась в тенях — действовала открыто, с пугающей ангельской безмятежностью играя на самых тонких струнах человеческого эго, проверяя на прочность суть смертных.  

Сегодняшняя ночь, однако, складывалась обескураживающе нелепо. Оставалось нанести третий, последний визит. На окраине империи, в тесной комнате среди пыльных манускриптов, её ждал философ — человек, искренне веривший, что познал устройство мироздания, и оттого ставший идеальной мишенью для небесной провокации.

---

Глава третья

Философ доводит себя до изнеможения в попытках оспорить Абсолютную Истину.

Философ сидел за столом, заваленным свитками, и задумчиво грыз кончик гусиного пера. Когда она возникла посреди комнаты во всём своём ослепительном, сотканном из контрастов великолепии, он даже не вздрогнул, лишь раздражённо отодвинул чернильницу.

— Я принесла тебе Абсолютную Истину, — прозвучал её голос, обещающий божественный экстаз познания. — Согласись принять её, и все тайны мироздания откроются тебе в один миг.

Философ нахмурился и потер переносицу.

— Абсолютную? — скрипуче уточнил он. — Но позвольте, если истина абсолютна, она не может быть передана от субъекта к объекту, ибо сам процесс передачи подразумевает дуализм, а абсолют неделим. Следовательно, то, что Вы мне предлагаете, является лишь вашей субъективной интерпретацией абсолюта, что само по себе оксюморон.

Она не стала спорить. Она просто стояла, безмятежная и прекрасная, чуть склонив голову, и молчала. И это молчание стало для мыслителя идеальным зеркалом.

Оставшись без оппонента, философ начал спорить сам с собой. Он вскочил из-за стола, начал мерить шагами тесную комнату, размахивая руками. Он выстраивал сложнейшие силлогизмы, тут же безжалостно громил их собственными антитезами, погружался в дебри семантики и онтологии. Спустя два часа он охрип. Спустя четыре — начал откровенно путаться в собственных концепциях.

К утру он представлял собой жалкое зрелище: взмокший, с лихорадочно блестящими глазами, обессиленно опирающийся на край стола. Он загнал себя в такую чудовищную логическую ловушку, из которой не существовало выхода.

— Следовательно... — философ судорожно глотнул воздух, чувствуя, как от напряжения звенит в ушах. — Если отрицание утверждения равнозначно утверждению отрицания... Да?

Она смотрела на него всё с той же пугающей ангельской невозмутимостью.

— Нет, — спокойно и ровно ответила она.

Философ рухнул в кресло, словно подкошенный.

— Блестяще, — прохрипел он, схватившись за голову. — Это полный разгром. Ты разрушила всю мою телеологическую базу одним словом. Я повержен.

В следующее мгновение тесная каморка растворилась в воздухе. Исчезли пыльные свитки, огарок свечи и скрипучее кресло. Пространство залило мягким, бесконечным светом. Философ выпрямился, сбросив маску усталого смертного, и предстал перед ней в своём истинном, непостижимом виде.

Творец тяжело дышал. Он выглядел измотанным, но в его глазах читался абсолютный восторг побеждённого интеллектуала. Он напрочь забыл, что вообще-то спустился на землю с ревизией, чтобы проверить её навыки соблазнения.

— Это было великолепно, — произнёс Всевышний, утирая пот со лба. — Идеальная техника. Ни один мой архангел не смог бы выдержать этот диспут с таким достоинством. Именно поэтому, дитя моё, ты отправляешься в Ад.

Ангел вопросительно изогнула бровь, не проронив ни звука.

— Люцифер, — пояснил Творец, брезгливо поморщившись. — Его гордыня раздулась до неприличия. Он обожает звук собственного голоса, обожает пафосные монологи и бесконечные самолюбования. Если ты смогла довести до белого каления и полного истощения меня, просто позволив мне спорить с самим собой, то Владыка Преисподней обречён. Он сам себя заговорит, сам запутается в собственных интригах и выдаст все стратегические тайны, пока ты будешь просто стоять рядом. Собирайся. Тебя ждёт командировка.