Писатель Илья Розенфельд

Иллюстрация к притче «Остаток Жизни»: разительное отличие между вечной молодостью и неизбежным увяданием. Жили-были две сестры. Странная это была пара. Старшую звали Жизнь, и выглядела она так, словно ей едва исполнилось восемнадцать: кожа светилась юностью, в движениях сквозила лёгкость, а смех звенел, как весенний ручей. Младшую звали Остаток. И хотя она появилась на свет позже, лицо её избороздили глубокие морщины, спина сгорбилась под невидимой тяжестью, а глаза выцвели от вековой усталости. Люди, не знавшие их тайны, вечно путались. К Жизни они тянулись, флиртовали с ней, беспечно шутили и относились как к легкомысленной, прелестной девчонке. К Остатку же обращались с почтительной сухостью, уступали дорогу и говорили тише, словно перед ними стояла древняя матрона, чьи дни сочтены. Это неравенство рождало в душе Остатка глухую, ядовитую обиду. Её приводило в бешенство всё: и собственное дряхлое отражение, и снисходительные взгляды прохожих, и, больше всего, её собственное имя. Она ...

Чем больше у вас знакомых, тем больше вы узнаёте о людях. Большинство людей говорит о себе в первом лице. Но однажды я встретил человека, который поразил меня до глубины души. Он говорил о себе в третьем лице. "Он пойдёт в магазин", - говорил он, собираясь за хлебом. "Он не любит молоко", - заявлял он за завтраком. Это было так необычно, что полностью изменило моё представление о том, как человек может воспринимать себя. Он помнил себя таким с детства. Почему? Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Врачи, психологи, даже экстрасенсы – никто не смог разгадать эту загадку. Представьте себе ребёнка в детском саду, взявшего чужую игрушку. "Отдай, это не твоя игрушка", - говорит ему другой ребёнок. "Нет, это его игрушка", - отвечает он, прижимая игрушку к груди. Ошарашенный малыш смотрит по сторонам: о ком это он? Но все дети заняты своими играми. Его не понимали, над ним смеялись. "Смотрите, он опять про себя в третьем лице говорит!...

В этом огромном мегаполисе все повсюду ходили в наушниках. Разноцветные, беспроводные, массивные - они стали неотъемлемой частью облика горожан. Редким исключением были те, кто не ходил в наушниках. Этот мужчина, как и все, ходил в наушниках. В отличие от других, его лицо было лишено эмоций. Даже через наушники прорывались рев двигателя, стук колес, громкие разговоры, обрывки чужих песен. По лицам людей можно было прочесть всю гамму эмоций: негодование, умиление, грусть, радость... Жизнь кипела в наушниках и выплескивалась наружу. Мужчина, лицо которого было лишено эмоций, все же моргал и дышал. Никто не догадывался, что он слышит, что чувствует. Что скрывается за этой маской безразличия? Он снимал наушники только дома, где царила абсолютная тишина. Только здесь, в своей маленькой квартире, среди знакомых вещей, он мог расслабиться, сбросить с себя груз чужих эмоций и звуков. Тишина была для него важна как воздух. Он жадно вдыхал её, наслаждаясь отсутствием всяк...

Она появилась вдруг, словно из ниоткуда. Мужчина стоял на остановке, ожидая автобуса. Он думал о том, как было бы здорово принести жене букет цветов. Она бы сказала, что он балует её, поцеловала, обняла... Вечер стал бы особенным. Он вздохнул, когда появилась она. Моросил лёгкий дождь. Он был шокирован, словно увидел Бога или чёрта. Но она не была ни тем, ни другим. Слишком уж позитивно выглядела, вызывала доверие. Женщина заговорила: «У меня к вам дело». И неожиданно достала из внутреннего кармана плаща чек. На чеке была указана фантастическая сумма – 1 миллион долларов. Он никак не мог понять, что это за одежда на ней: лёгкое летнее платье, приятно облегавшее её потрясающую фигуру. Ведь на дворе был октябрь. Дождь усиливался. А она была в лёгком ярком летнем платье, которое он почему-то принял за плащ. И ещё, его поразило, что она как будто стояла в воздухе. На её красивые ноги будто бы были надеты прозрачные туфли на высокой шпильке – это было видно по тому, как она стояла на но...

В затерянной среди холмов деревеньке, где жизнь текла размеренно и предсказуемо, как журчание ручья, родился мальчик с пустыми глазами и привычкой бессмысленно улыбаться. Как только он слегка подрос, все его окрестили дураком. И не мудрено - мальчишка с утра до вечера носился по деревне, спотыкаясь о собственные ноги, бормотал себе под нос нескладные песенки и пугал кур гримасами. Рос он дураком. Хотя, даже если бы им и не был, так его окрестили. Так что, привык он, и был дураком. Уверовал, что иного не дано. Однажды летним днем, когда воздух дрожал от зноя, а мухи лениво жужжали под навесом крыльца, местные мальчишки решили подшутить над ним. Дурак, как всегда, нес какую-то околесицу, пытаясь вставить слово в их разговор. И тут один из них, прищурившись на солнце, вдруг закричал: "Молодец! Как мудро сказано!" Остальные подхватили, и вскоре дурака окружила толпа, аплодирующая и восторженно кр...

Из глубин вечности явились две неразлучные силы, хранящие хрупкий баланс мира. Из глубин вечности, из тумана времён явились две сестры, две неразлучные силы. Одна — сияющая Жизнь, одетая в платье из цветов и солнечного света. Ее волосы были цвета спелой пшеницы, глаза сияли, как летнее небо, а улыбка согревала теплом солнечных лучей. Другая — мрачная и безмолвная Смерть, закутанная в чёрные покровы, лицо которой скрыто от глаз живых. Её прикосновение обращало кровь в лёд, а в пустых глазницах клубилась первозданная тьма. Испокон веков они хранили хрупкий баланс мироздания. Жизнь кружилась в вихре цветов и ароматов, пробуждая всё от оцепенения. Она дарила дыхание новорождённым, раскрывала бутоны цветов, наполняла леса пением птиц. Смерть неслась по пятам, словно чёрная тень, поглощая всё на своем пути. За весенним буйством следовало зимнее увядание, за рождением — конец пути. Сестры словно играли в вечную игру в догонялки. Там, где Жизнь зажигала искру жизни, Смерть уже занимала позицию...

Угасание Патриарха Неба: ангелы и демоны в ожидании конца. Иллюстрация к циклу «Этюды о Боге». «Ну как Он?!», — спрашивали друг друга ангелы и демоны, стремительно поднимаясь по лестнице, соединявшей семь небесных твердей. Одни надеялись, что Он выздоровеет, другие — что умрёт как можно скорее. Кто-то из жалости к Старику, кто-то — из корыстных побуждений. Информация о состоянии здоровья умиравшего Патриарха Неба и Земли была крайне скудной. Толком никому ничего не было известно, кроме как горстке приближённых. Поэтому среди большинства небожителей курсировали домыслы, вымыслы и просто целенаправленная дезинформация, создавшая плотную стену «горькой правды». Придворные и притронные уже плели интриги. Как и в мире людей, ангелы и демоны не были единодушны — каждый в своей общности: и среди тех, и среди других были свои ангелы и свои демоны. У Его постели собрались лишь немногочисленные приближённые. Других не допускали к тронной зале Седьмого неба херувимы с мечами и Божьим штанда...