Трилогия "Одежда из надежды". Рассказ третий "Платье для дочери"

Марта пахла хлоркой и дешёвым стиральным порошком. Этот запах въелся в её кожу, волосы, в саму её суть за двадцать лет мытья чужих полов. Она высыпала на прилавок содержимое холщового мешка. Монеты, смятые купюры, перетянутые аптечной резинкой. Деньги звякнули жалобно и тихо.

Портной даже не взглянул на кучу мелочи. Он смотрел на руки женщины — красные, распухшие от воды и моющих средств, с потрескавшимися ногтями.

— Здесь ровно столько, сколько нужно, — сказала Марта, перехватив его взгляд. Она спрятала руки в карманы старого пальто. — Я копила семь лет.

— На чёрный день? — равнодушно спросил Портной.

— На выпускной. Для Лили, моей дочери.

Марта подалась вперед, и в её тусклых глазах загорелся фанатичный огонек материнской жертвенности.

— Я хочу, чтобы Вы сшили ей платье. Не просто красивое. Я хочу... я хочу, чтобы у неё была другая жизнь. Не такая, как у меня. Я хочу, чтобы она не знала, что такое грязь. Чтобы не считала гроши. Чтобы она была... выше всего этого. Вы понимаете?

Портной снял очки и протёр их, глядя на Марту с какой-то странной, почти хирургической жалостью.

— «Выше всего этого», — повторил он. — Вы просите сшить наряд из Неприкасаемости. Это самая чистая материя. Она не просто отталкивает грязь, Марта. Она отторгает саму среду, которая эту грязь порождает.

— Мне всё равно, — упрямо мотнула головой женщина. — Лили достойна лучшего. Она должна сиять.

— Свет не смешивается с тьмой, — тихо предупредил Портной. — Если она станет слишком чистой для этого мира, этот мир перестанет её держать. Вы готовы к тому, что дистанция между Вами станет... непреодолимой?

— Я мать, — гордо ответила Марта. — Я готова на всё, лишь бы она вырвалась из этой дыры.

---

Платье привезли в день выпускного. Казалось, что его ткань было соткана не из нитей, а из утреннего тумана и первого луча солнца. Оно было настолько ослепительным, что на него было больно смотреть в полумраке их убогой квартирки с облупившимися обоями.

— Мама, оно чудесное! — Лили, хрупкая, бледная девочка, прижала ткань к груди.

— Скорее надевай его, милая!

Как только Лили застегнула последнюю пуговицу, комната изменилась. Точнее, изменилась Лили. Платье село идеально, окутав её мягким, дрожащим сиянием. Она выпрямилась. В её осанке появилась грация королевы, случайно зашедшей в хлев.

Марта шагнула к дочери, чтобы поправить локон, и вдруг её рука остановилась. Она не смогла коснуться дочери. Между её шершавой ладонью и плечом Лили словно возникла упругая воздушная подушка.

— Ты такая красивая, — прошептала Марта, чувствуя внезапный холод в груди. — Идём, а то опоздаешь.

---

Они вышли на лестничную клетку. Подъезд был привычно ужасен: исписанные стены, запах кошек, окурки на полу. Марта привычно перешагивала через лужи разлитого пива, придерживая тяжелую дверь.

— Лили, осторожно, здесь грязно! — крикнула она, оборачиваясь.

Но Лили не смотрела под ноги. Девушка шла прямо через лужу грязной жижи. Марта ахнула, ожидая увидеть пятна на белоснежном подоле. Но грязь не коснулась ткани. Подол прошел сквозь лужу, словно это была голограмма. Брызги не разлетались. Мусор не прилипал. Лили плыла в сантиметре над полом, не касаясь бетона.

Они вышли во двор. У подъезда сидели соседки — грузные, уставшие женщины в халатах.

— Здравствуй, Марта, — кивнула одна из них. — А ты чего одна? Где твоя красавица? Выпускной же.

Марта замерла. — Как одна? — она обернулась. — Вот же она! Лили!

Лили стояла в двух шагах. Она улыбалась, глядя куда-то вверх, в небо, которого не было видно за серыми стенами домов. Она сияла так ярко, что глазам было больно. Но соседки смотрели сквозь неё. Для них, увязших в грязи и сплетнях, абсолютная чистота была невидима. Их глаза не могли воспринять такой спектр света.

— Лили... — прошептала Марта, протягивая руку.

Девушка повернула голову. Её взгляд скользнул по матери, но не задержался. Лили не узнала свою мать. В её новом, «лучшем» мире, сотканном из успеха и света, не существовало уставших уборщиц в старых пальто. Мать стала для неё частью пейзажа — тем самым пятном на стене, которое со временем просто перестаёшь замечать.

— Мама? — голос Лили прозвучал как звон хрусталя, но донёсся словно с другого берега широкой реки. — Я иду. Меня ждут.

Девушка сделала шаг. Перед ней был забор, ограждающий помойку. Лили не стала его обходить. Она просто прошла сквозь ржавую сетку, как луч света проходит через стекло. 

Она удалялась, становясь всё ярче, всё прозрачнее, растворяясь в золотом закате, недоступном для жителей этого двора.

— Лили, вернись! — закричала Марта и бросилась вслед за дочерью. Она врезалась в забор, больно ударившись плечом и расцарапав руки о ржавчину.

Она видела, как удаляется сияющий силуэт. Туда, где нет бедности и грязи. Туда, где нет Марты.

Платье сработало безупречно. Чтобы жить в лучшем мире, нужно было перестать быть частью этого. Марта сползла по ржавой ограде на грязный асфальт и зарыдала, сжимая в руках пустоту, пока её счастливая и невидимая дочь растворялась в вечном сиянии.

Трилогия "Одежда из надежды". Рассказ второй "Золотая подкладка"

Дверной колокольчик звякнул, впуская с улицы сырой осенний ветер и молодого человека. Его звали Джулиан. Он был красив, но это была та нервная, истощённая красота, которая бывает у гончих псов, проигравших забег. Его дорогой костюм был из прошлогодней коллекции и уже начал лосниться на локтях, а в глазах читалась смесь отчаяния и голодной амбиции.

Портной, не меняя позы, продолжал протирать очки куском замши.

— Вы ошиблись дверью, юноша. Ломбард дальше по улице.

— Я знаю, кто Вы, — Джулиан захлопнул дверь, отрезая шум города. — Мне сказали, что Вы можете... перекроить реальность.

Портной надел очки. За стёклами блеснули холодные, как иглы, глаза.

— Я просто шью одежду. Реальность перекраивают мои клиенты. Чего Вы хотите?

Джулиан подошел к прилавку и ударил по нему ладонью.

— Я хочу, чтобы меня заметили. У меня гениальные идеи: стартапы, проекты, планы... Но инвесторы смотрят на мои потёртые манжеты, а не в мои глаза. Банкиры смотрят на мой кредитный рейтинг, а не на мой потенциал. Я устал быть «перспективным неудачником». Я хочу, чтобы они смотрели на меня и видели успех. Не тот, который был, а тот, который неизбежен.

Он перевёл дыхание.

— Сшейте мне пальто. Такое, чтобы любой, кто меня встретит, понимал: у этого парня всё впереди. Чтобы они видели во мне будущее, в которое хочется вложиться.

Портной медленно обошел прилавок и взял портняжью ленту, но не стал ничего измерять. Он просто смотрел на Джулиана, как энтомолог на жука, который сам ползёт в банку с эфиром.

— Вы просите опасную вещь, — тихо сказал Портной. — Вы хотите одеться в «потенциал». Это самая коварная материя в моём арсенале.

— Я заплачу процент от будущих прибылей!

— О, я не сомневаюсь, — усмехнулся Блэк. — Но вы должны знать правила носки.

Джулиан нетерпеливо кивнул:

— Да-да, не снимать, не стирать... Я слышал байки. Я готов.

Портной покачал головой и вдруг произнёс ту самую фразу, которую повторял каждому, кто жаждал обменять «сейчас» на «потом»:

— Дело не в стирке. Будущее — тяжёлая ткань. Она плохо драпируется на настоящем. Будет тянуть в плечах.

— Ерунда! — отмахнулся Джулиан. — Я сильный. Я вынесу любую тяжесть, лишь бы мне дали шанс.

— Главное — эффект! — передразнил его мысли Портной. — Что ж, встаньте ровно, опустите руки. Будем снимать мерку с Вашей гордыни.

---

Сшитое из ткани цвета грозового неба, глубокого и насыщенного, пальто было шедевром. Свой главный секрет оно хранило внутри. Подкладка не была видна снаружи, но, когда Джулиан надевал пальто, она вспыхивала золотым свечением. Это было не золото металла — это был свет чистого, концентрированного обещания.

Когда Джулиан вышел в новом пальто на улицу, мир изменился. Он поймал такси, хотя у него не было денег. Таксист, взглянув на него в зеркало заднего вида, сказал: «Не беспокойтесь, босс. Занесёте потом. Я же вижу, Вы едете подписывать контракт века».

На встрече с инвесторами Джулиан даже не открыл папку с презентацией. Он просто вошел в переговорную. Серые пиджаки за столом замерли. Они смотрели на него и видели не нервного юношу, а глыбу. Они видели в нём Стива Джобса, Илона Маска и Рокфеллера в одном лице.

— Сколько Вам нужно? — спросил председатель, доставая чековую книжку. — Миллион? Два? Мы хотим быть частью Вашего будущего.

Это было пьяняще. Женщины влюблялись в него мгновенно. Не в его шутки и не в его постель, а в то, кем он станет.

— Ты будешь великим, — шептала ему очередная модель, глядя на него с обожанием. — Я подожду. Я знаю, это случится совсем скоро.

Кредиторы, которые раньше обрывали телефон, теперь кланялись при встрече. — Мистер Вейн, никаких проблем. Отдадите, когда Ваш проект выстрелит. Мы же видим, это вопрос пары дней.

---

Время текло незаметно. Джулиан жил в лучших отелях (в долг), ел в лучших ресторанах (счёт записывали на его «будущее»). Но была одна проблема. Каждый раз, когда он садился работать, чтобы реализовать свои планы, он чувствовал странное сопротивление. Пальто «тянуло в плечах». Стоило ему начать что-то делать в настоящем, как магия рассеивалась. Реальная работа выглядела мелкой и скучной по сравнению с тем величием, которое обещало пальто. Он откладывал. «Завтра, — думал он. — Завтра я начну. А сегодня мне нужно просто присутствовать и сиять».

И все соглашались. Никто не требовал результата. Все были счастливы просто находиться рядом с «человеком будущего». Инвесторы давали новые транши, чтобы покрыть старые долги, свято веря, что вот-вот наступит прорыв.

Джулиан перестал снимать пальто даже на ночь. Без него он чувствовал себя пустым местом. В пальто он был Богом, который вот-вот сотворит мир.

---

Прошло сорок лет.

Узкий, грязный переулок за мусорными баками элитного ресторана продувался ледяным ветром. На куче картонных коробок сидело существо. Это был старик с всклокоченной седой бородой, грязный, покрытый язвами. От него пахло мочой и прокисшим вином. Но на плечах у него висели лохмотья некогда цвета грозового неба. Теперь ткань превратилась в серую, засаленную тряпку, изъеденную молью. Полы были оборваны, пуговицы давно потеряны, пальто держалось на куске бечёвки. Но сквозь дыры и прорехи всё ещё пробивалось слабое, гипнотическое золотое сияние подкладки.

Дверь черного входа ресторана открылась. Повар вынес ведро с помоями. Он брезгливо поморщился, собираясь выплеснуть жижу, но вдруг его взгляд упал на фигуру на коробках.

Повар замер. Он увидел не бомжа. Магия истлевшего пальто всё ещё работала безупречно. Повар увидел гения, который просто взял паузу перед прыжком. Он увидел человека, в глазах которого (мутных и безумных) сияла заря новой эры.

— Простите, сэр, — повар поспешно спрятал помойное ведро за спину. — Я не знал, что Вы... размышляете. Не буду мешать. Он пошарил в кармане, достал смятую купюру — свои чаевые за вечер — и робко положил её к ногам старика. — Возьмите. Это инвестиция. Я знаю, когда Вы подниметесь, Вы не забудете маленьких людей. У Вас... у Вас такое будущее, сэр!

Старик Джулиан дрожащей рукой подобрал купюру. Он не купит на неё еды. Он купит лотерейный билет. Или газету с котировками акций. Он улыбнулся беззубым ртом и поплотнее запахнул на груди дырявую ткань.

— Да, — прохрипел он. — Ещё чуть-чуть. Завтра. Завтра всё начнется.

Мимо проходили люди. Они обходили зловонную кучу мусора, но, бросая взгляд на старика в лохмотьях, расплывались в восторженных улыбках.

— Смотри, — шептал парень своей девушке, указывая на полутруп в углу. — Какой взгляд! Спорю на что угодно, этот парень далеко пойдет.

Джулиан Вейн замерз насмерть той же ночью, сжимая в руке мятый доллар. Но даже когда коронеры грузили его окоченевшее тело в чёрный мешок, они старались делать это бережно. Им казалось, что они несут не труп бродяги, а спящего принца, который вот-вот проснётся и осчастливит этот мир. Надежда на завтра убила его сегодня.

Трилогия "Одежда из надежды". Рассказ первый "Парадный костюм"

Колокольчик над дверью звякнул сухо, а не мелодично, словно кто-то кашлянул в пустой комнате.

Портной не поднял головы. Он метал петлю на манжете — занятие, требующее твёрдой руки и полного отстранения от внешнего мира. Клиент постоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, тяжело дыша, со свистом втягивая воздух, пропитанный запахом горячего утюга и шерстяной пыли.

— Открыто? — спросил голос, ломкий и скрипучий, как старый паркет.

Портной отложил иглу, снял очки и только тогда посмотрел на вошедшего. Перед ним стоял дряхлый старик, руина. Серая пергаментная кожа туго обтягивала скулы, в глазах — мутная влага страха и боли. Он держался за дверной косяк будто без этой опоры вот-вот рассыплется на куски.

— Зависит от того, зачем Вы пришли, — ответил Портной. Его голос был ровный, лишённый профессиональной приветливости.

— Мне нужен костюм, — старик сделал шаг вперед. — Тройка. Самый лучший. 

— Для похорон? — как ни в чём не бывало уточнил Портной. Он не хотел обидеть посетителя. Он просто знал цену вещам и времени. Обычно в таком состоянии костюм заказывают именно для этого.

Старик выпрямился, и в этом движении мелькнула тень былой гордости.

— Нет. Для жизни. У внука свадьба через полгода. Я обещал быть. Я должен... должен выглядеть достойно. Врачи говорят... — он запнулся, махнул костлявой рукой. — Плевать, что они говорят. Я хочу, чтобы Алекс запомнил меня не развалиной, а дедом. Тем самым, который учил его плавать. Понимаете?

Портной медленно кивнул, вышел из-за прилавка и обошел старика кругом. Взгляд его был цепким, неприятным. Он смотрел не на фигуру, а сквозь неё. Он видел, как смерть уже свила гнездо в лёгких этого человека, как истончилась нить, связывающая дух с телом.

— Я не шью из обычной ткани, — сказал Портной, возвращаясь к столу. — Английская шерсть тут не поможет. Вам нужен другой материал.

— Деньги есть, — торопливо сказал старик, похлопывая по нагрудному карману. — Я всю жизнь откладывал.

Портной скривился, словно от зубной боли.

— Оставьте свои бумажки. Они не стоят даже ниток, которыми я буду шить. Материал, о котором я говорю, — это надежда. Чистая, концентрированная надежда на то, что Вы доживёте до свадьбы, что будете танцевать на ней, смеяться и пить вино.

Глаза старика загорелись.

— Да! Да, именно это мне и нужно! Сшейте мне это.

— Вы не понимаете, — холодно осадил его Портной. — Такая ткань держит форму лучше любого корсета: остынет — и она уже не помнит, какой должна быть.

— И что это значит? — насторожился старик.

— Это значит, что процесс усадки необратим. Костюм хранит свою форму на Вашем тепле и желании жить. Осядет — и забудет посадку, превратится в тряпку. Хотите выглядеть королём на свадьбе внука — берегите тепло.

Старик рассмеялся хрипло и облегчённо. Ему показалось, что мастер просто набивает цену капризностью материала.

— Всего-то? Боитесь, что я испорчу фасон до срока? Да я с него пылинки сдувать буду! Шей, мастер!

---

Примерки проходили странно. Старик приходил серым и сгорбленным, едва переставляя ноги. Но стоило ему просунуть руки в рукава жилета, стоило брюкам лечь на бёдра — он менялся. Ткань была удивительной: на свету она казалась темно-синей, благородной, но в тени отливала чем-то тёплым, живым, золотистым. 

Она не грела сама по себе. Наоборот, казалось, ткань жадно впитывала жар его больного тела — и от этого становилась упругой, как сталь, удерживая его мышцы крепче, чем удержали бы собственные связки.

В день, когда заказ был готов, старик вышел из ателье пружинистой походкой сорокалетнего мужчины. Он забыл свою трость в углу примерочной. Портной не стал его окликать. Он знал, что трость старику больше не понадобится.

Полгода пролетели как один день. Врачи разводили руками: «Чудо, спонтанная ремиссия». Старик не слушал их. Он жил, занимался организацией свадьбы, спорил с ведущим, выбирал ресторан. И ни разу не снял костюм. Он говорил всем, что дал какой-то дурацкий обет, или отшучивался, что боится, будто такую красоту украдут, если он оставит её на стуле. Близкие привыкли. Главное — дед здоров и весел.

Свадьба гремела два дня. Старик был великолепен. Синий костюм сидел безупречно, ни одной складки, ни одной морщинки. Он произнёс тост, от которого прослезились даже официанты. Он танцевал с невестой вальс, и кружил её так легко, что гости аплодировали стоя. 

Вспышки камер, крики «Горько!», музыка, смех — всё это было той жизнью, на которую он надеялся. Той самой жизнью, которую сшил ему Портной.

---

Вечер опустился на город мягко и тихо. Старик вернулся в свою квартиру. В ушах всё ещё звенела музыка, но тело вдруг налилось свинцом. Эйфория праздника отступала, оставляя место тишине. В квартире было душно.

«Всё, — подумал он, глядя на себя в зеркало в прихожей. Из стекла на него смотрел статный, румяный мужчина в великолепном костюме. — Я справился. Алекс счастлив. Я не подвёл внука».

Ему захотелось ослабить узел галстука. Шею сдавило.

— Нельзя. Ты же сам дал слово.
— Да брось, — прошептал старик своему отражению. — Всё уже закончилось. Праздник прошел. Мне просто нужно отдохнуть. Я устал.

Он развязал галстук. Стало легче дышать. «Глупости всё это, — подумал он, расстёгивая верхнюю пуговицу пиджака. — Просто хорошая ткань. Просто самовнушение». Он снял пиджак и аккуратно повесил его на плечики. Спину кольнуло холодом, но он не обратил внимания. Пальцы привычно потянулись к пуговицам жилета. Жилет сидел плотно, будто прирос к коже. Первая пуговица. Вторая. Третья.

Старик стянул жилет с плеч.

В тот же миг у него подкосились ноги. Прочные стёжки надежды, на которых сидел костюм, разошлись — и всё время, что костюм сдерживал снаружи, навалилось на тело разом, всей накопленной тяжестью, в одну секунду.

Не было ни крика, ни боли. Только сухой шелест. Рубашка, лишившаяся поддержки жилета, вдруг опала, став плоской.

Жена, проснувшаяся от странного звука, вышла в прихожую через минуту.

— Дорогой? — позвала она.

В прихожей никого не было. На вешалке висел безупречный тёмно-синий пиджак. Брюки и белоснежная рубашка аккуратно осели на пол, но человека в них уже не было. Там, где только что стоял живой мужчина, теперь, среди складок ткани, серым холмиком лежал сухой прах вперемешку с парой почерневших костей, которые рассыпались бы от малейшего сквозняка.

Костюм выполнил свою работу. Он продержал хозяина ровно столько, сколько тот надеялся прожить. А жизнь внутри закончилась еще полгода назад.

Trilogy "The Photographer-Couturier". Part III: Alibi

"I have little time," the prominent politician nervously fingered his cufflink. "I need a photo. I must be in the ballroom of the Ritz Hotel today, exactly at 20:00. I must look kind and open. It is a matter of life and death."

"I understand," the Master replied dryly. He put on his smart glasses and loaded an up-to-date 3D model of the Ritz interior into them. His studio virtually transformed: a virtual grid of columns, crystal chandeliers, and carpet runners lay over the dark curtains.

"A little to the left," commanded the Master, moving the light stand. "Imagine there is a Christmas tree to your left." He began to "stitch" the situation from the void. The Master set up tiny light sources so that glares from non-existent candles appeared in the politician's eyes. He added warm backlight simulating the glow of chandeliers. In the glasses, the illusion looked absolutely real.

"Now, the main thing," the Master took the film camera in his hands. "Any expert will call a digital snapshot a fake. Metadata can be changed. But the negative... The negative is physical evidence. The court will accept only it."

The politician stretched his lips in a rehearsed smile and raised a glass of champagne. Click.

"Done," said the Master. "No one will dig under it. I used bokeh to blur the background, but the Ritz lights are unmistakably recognizable."

The politician exhaled, shook the Master's hand, and hurried to the exit: "You saved my career."

The Master went to develop the film to give the customer the finished print and the negative. He watched the smiling politician, the glass, and the beautiful blurred lights in the background appear on the paper... And suddenly he froze.

The Master silently took a lighter and burned the negative, saving the client's life. During the shoot, his smart glasses had accidentally loaded current news in real-time and projected it into the virtual background as an interior element. Now, on the "perfect alibi," right behind the smiling politician's shoulder, a clock with the date and the headline of a breaking news release was clearly visible on a virtual screen: "Ritz Hotel burned to the ground in a gas explosion an hour ago."

Trilogy "The Photographer-Couturier". Part II: Glamour

The studio door opened, and the most beautiful woman in the social columns walked in. Her skin glowed, her proportions were divine, but there was a strange anxiety in her eyes.

"Make me a portrait," she demanded, shedding her furs. "In all pictures, I look... inanimate. Plastic. I want you to reveal my true essence."

The Master gestured for her to sit in the armchair. He put on his smart glasses and activated the biometric analysis mode. Usually, he immediately saw where to adjust the light to hide asymmetry or remove a wrinkle. But now the glasses went crazy. Lines ran before the Master's eyes: "Symmetry — 100%. Golden Ratio — Ideal. Hormonal background — Perfection." She was flawless. Too flawless for a human.

"Very well," said the Master. "We will use the 'light of truth'." He began to set up a harsh, high-contrast lighting scheme. Such light ages and kills ordinary models, but gives drama to the great ones. The Master worked with light like a veil, casting shadows, trying to grope for something human under this ideal mask.

"I want you to see the real me," she whispered.

The Master picked up his film camera. "Film cannot lie, madam. There are no pixels here to redraw. Only chemistry and physics." He aimed the lens, which resembled a clockwork mechanism. The shutter click sounded like a gunshot in the silence.

The woman left, leaving a trail of expensive perfume and generous tips. The Master, feeling a strange chill, went straight to the red room of the darkroom. He lowered the paper into the tray with the reagent and waited.

A minute later, the Master hurled away the tweezers in horror. On the wet snapshot in the armchair sat a hunched old crone with rotting teeth and a sunken nose. The ancient witch had not lied when she asked to show her essence: her magic could deceive the human eye and the digital sensors of smart glasses, but was completely powerless against the simple chemistry of photographic film. 

Trilogy "The Photographer-Couturier". Part I: The Negative of Memory

The studio was immersed in semi-darkness, smelling not of chemicals, but of expensive perfume and ozone. The space was draped with heavy curtains, and huge floor-to-ceiling mirrors lined the walls. Instead of tripods, elegant mannequins held the flash units.

The Master, dressed in an impeccable graphite three-piece suit, adjusted his thin leather gloves. He never wore utilitarian vests; he was a couturier who tailored reality, not fabric.

Opposite him sat the client — a wealthy widower whose face was etched with wrinkles of grief. "I have nothing left," the man’s voice trembled. "The fire took everything. Albums, portraits, even files in the cloud. I am forgetting her face. I want you to return her to me."

The Master nodded and put on his smart glasses. They were not just optics, but a complex neuro-interface. "Close your eyes," he commanded softly. "Remember her. Do not try to see a photo, remember the sensation of her presence."

The Master saw what no one else could. The glasses picked up the client's brain signals, pulling images from the hippocampus and projecting them as a light hologram directly into the darkness of the studio. At first, it was a blur. The Master raised his hand and began to "sew." He adjusted a ray of light with his finger like a fold on a dress, removed the "noise" of hysteria, and added sharpness. He tailored the image from scraps of memory until a beautiful girl was woven from light before them — smiling, alive, full of love.

"Now," the Master took off his glasses and picked up a heavy, mother-of-pearl inlaid film camera, "we must ground this. Digital is ephemeral, like memory. Only silver in the emulsion will make her eternal."

The widower opened his eyes and sobbed, looking at the glowing projection. "She is perfect... That is exactly how she looked at me in our last meeting..."

The shutter click sounded like the final stitch of a needle. The flash blinded them both for a moment.

The client left ten minutes later, clutching the still-damp snapshot to his chest, leaving a check for a substantial amount on the table. He had finally found peace.

The Master remained alone. He took off his smart glasses, carefully wiped the lenses, and slowly held the remaining negative up to the light. He looked at it for a long time, then sighed heavily and dialed the police.

The film, unlike the client's obliging memory, dispassionately recorded what the widower's brain had tried to repress: in the reflection of the "beloved's" pupils, an axe raised over her was clearly visible. 

Соло на оркестре

Часть I. Живая струна

В зале филармонии стояла тишина, плотная и вязкая, как свернувшаяся кровь. Оркестр замер. Семьдесят человек не дышали, глядя на худую спину человека за пультом.

Маэстро фон Штерн медленно опустил руки. Палочка в его пальцах не дрогнула, но вторая скрипка — молодой парень с бледным лицом — дёрнулся, словно от удара хлыстом.

— Стоп, — голос Штерна был тихим, но в акустике зала он прозвучал как выстрел. — Вторая скрипка. Встаньте.

Парень поднялся. Смычок в его руке ходил ходуном. — Маэстро, я... тюнер показывает идеальный строй...

— Тюнер, — Штерн произнес это слово как ругательство. Он сошел с подиума и медленно, хищной походкой направился к музыканту.

— Тюнер слышит частоту колебаний, юноша. А я слышу Вашу трусость. В этом пассаже Вы должны умирать, разрывать себе грудь. А Вы... Вы просто вежливо пиликаете.

Маэстро подошел вплотную. Он возвышался над скрипачом, подавляя его, заполняя собой всё пространство.

— Вы думаете, я играю на скрипке? — Штерн наклонился к самому уху парня. — Нет. Скрипка — это кусок дерева и жилы мёртвых животных. Она мертва. Я играю на Вас. Вы — мой инструмент.

Штерн положил руку на плечо музыканта. Пальцы сжались жестко, причиняя боль.

— Я знаю, что от Вас вчера ушла жена. Я вижу эту жалкую тоску в Ваших глазах. Так почему Вы прячете её? Достаньте её! Мне не нужен Ваш профессионализм, мне нужно Ваше мясо, Ваши нервы. Если струна не звучит, её натягивают, пока она не начнёт визжать. Или пока не лопнет.

Маэстро отпустил плечо и резко развернулся.

— С начала! И если Вы снова сыграете мне «ноты», я сломаю Вас пополам и найду другую струну. Играйте так, будто это Ваш последний вдох.

Штерн взмахнул палочкой. Оркестр грянул. И на этот раз скрипка зарыдала по-настоящему — истерично, страшно, надрывно. 

Скрипач плакал, слёзы капали на деку, но звук был идеальным. Маэстро улыбнулся уголками губ. Инструмент был настроен.

---

Часть II. Партитура бунта

Сороковой этаж башни Министерства смотрел на центральную площадь города огромным циклопическим глазом панорамного окна. Стекло было бронированным, поэтому рёв стотысячной толпы внизу долетал сюда лишь как приятная, низкочастотная вибрация пола.

Человек в сером костюме стоял у окна, заложив руки за спину. Он смотрел на море огней и дыма внизу.

— Они прорывают оцепление в секторе Гамма, — бесстрастно доложил помощник, глядя в планшет. — Полиция запрашивает разрешение на применение газа.

— Рано, — Человек в сером даже не обернулся. — Это только увертюра. Adagio. Пусть наберут темп. Не сбивайте ритм.

Внизу люди скандировали лозунги о свободе и строили баррикады. Они чувствовали себя героями, творцами истории. Они не замечали невидимых нитей, уходящих вверх, в этот тихий кабинет.

— Маэстро (это было его прозвище в узких кругах), — обратился помощник. — Оппозиция выводит лидеров на трибуну.

— Прекрасно, — кивнул Человек в сером. — Вступают духовые. А теперь добавьте ударных. Вбросьте в сеть информацию о «жертве режима». Мне нужен резкий переход в фортиссимо. Пусть прольётся первая кровь.

Помощник коснулся экрана. Где-то внизу, в хаосе толпы, сработали провокаторы. Через минуту площадь взорвалась яростным воем. Полетели камни, вспыхнули коктейли Молотова.

Человек в сером закрыл глаза и начал слегка покачивать головой в такт хаосу. Правая рука — взрыв негодования в соцсетях. Левая — падение курса национальной валюты. Взмах — и баррикады вспыхивают огнем, освещая ночь.

— Вы слышите? — тихо спросил он. — Это не бунт. Это симфония управляемого хаоса. Любой дурак может сыграть соло на рояле. Но сыграть соло на целом народе... Заставить миллион человек звучать в унисон, чтобы они думали, что кричат от собственной боли, будучи всего лишь нотами в моей партитуре...

Он открыл глаза. Площадь горела именно так, как было запланировано в третьем акте.

— Финал будет громким. Готовьте снайперов. Мне нужна пронзительная кода.

---

Часть III. Нейрофония

2084 год. Концертный зал «Омега» был заполнен до отказа, но в нём стояла мёртвая тишина. Публика жаждала совершенства. И сегодня она его получит.

В оркестровой яме сидели сто человек. Их лица ничего не выражали, глаза были закрыты, рты слегка приоткрыты. Из основания черепа каждого музыканта тянулся толстый оптоволоконный кабель, уходящий в пол, в единую систему «Гезет». Они не держали перед собой нот. Они вообще не были в сознании. Их моторная кора была напрямую подключена к центральному серверу.

На подиум вышел Дирижер. У него не было палочки. Вместо пульта перед ним светилась сложная сенсорная панель нейроинтерфейса.

— Синхронизация систем... 100%, — прозвучал механический голос в его наушнике. — Биометрия в норме. Готовность к загрузке протокола «Реквием».

Дирижер положил руки на панель. Он не чувствовал холодного пластика. Он чувствовал сто тел, которые стали продолжением его нервной системы. Он ощущал, как сокращается бицепс ударника, как напрягаются лёгкие тромбониста.

— Начали.

Дирижер послал импульс. Сто тел дёрнулись одновременно, с нечеловеческой, пугающей синхронностью. Смычки ударили по струнам с точностью до миллисекунды. Ни один живой организм, управляемый собственным мозгом, не смог бы выдать такую атаку — задержка нервного сигнала была бы слишком велика. Но здесь не было личностей. Был только сигнал.

Музыка обрушилась на зал лавиной. Это было чудовищное и одновременно прекрасное зрелище. Дирижер играл музыкантами. Он выкручивал им суставы, заставлял их пальцы бегать по грифам со скоростью, от которой дымилась кожа.

В кульминации Дирижер решил пойти ва-банк. Он сдвинул слайдер темпа в красную зону.

— Внимание, перегрузка сердечной мышцы в секции виолончелей, — предупредил компьютер. — Риск фатального сбоя носителей.

— Игнорировать, — мысленно скомандовал Дирижер. — Мне нужен этот звук.

Финальный аккорд был таким мощным, что, казалось, треснули стены. В тот момент, когда звук затих, трое виолончелистов и один трубач беззвучно повалились на пол. Их сердца остановились от перегрузки, выполняя команду. Остальные замерли в той позе, в которой их оставил последний пакет данных.

Зал взорвался овациями. Дирижер устало вытер пот со лба и отключился от системы.

— Соло исполнено, — прошептал он, глядя на мёртвые тела в яме. — Техники, утилизируйте сломанные инструменты. И принесите новые к вечернему концерту.

ФИАТНЫЕ ДУШИ

Часть I. Аудит пустоты

(Прелюдия)

Офис Главного Аудитора не имел окон. Зачем окна, если снаружи только серый шум? На столе перед Аудитором лежала не папка с документами, а простой нейро-накопитель. Напротив сидел Клиент — человек, уверенный, что принёс сокровище.

— Это убийство, — прошептал Клиент, подаваясь вперед. — Настоящее, с отягчающими. Я предал лучшего друга ради карьеры. Он спился и погиб. Это тянет на первый класс ликвидности.

Аудитор устало потёр переносицу и вставил накопитель в слот. На экране побежали графики котировок. Зелёная линия дёрнулась и тут же рухнула вниз.

— Мусор, — констатировал Аудитор, возвращая накопитель. — «Junk bonds». Мусорная облигация.

— Вы с ума сошли?! — Клиент вскочил. — Это подлость высшей пробы! Это страдание!

— Сядьте, — голос Аудитора был сухим, как шелест старых банкнот.

— Вы, кажется, застряли в прошлом веке. Позвольте я объясню Вам политэкономию текущего момента.

Аудитор развернул голограмму, где вращался старинный американский доллар.

— Когда-то мне объяснили, почему люди держат деньги в разных валютах. Это вопрос доверия и веры. Посмотрите сюда. — Он указал на надпись In God We Trust. — Обожествление доллара, символа капитализма. Вера в валюту — это такая же абстракция, как и вера в бога. Вера в несуществующее.

Клиент моргал, не понимая, к чему ведёт Аудитор.

— Мы давно перешагнули этот этап, — продолжил Аудитор. — Мы пережили веру в криптовалюты, когда люди молились на алгоритмы. Мы пережили эпоху NFT, когда картинка обезьяны — нереальное, неосязаемое, абстрактное нечто — приравнивалась к стоимости реального особняка в Майами. Мы покупали симулякры. Но теперь... теперь мы сами стали симулякрами.

Аудитор взял в руки накопитель Клиента и подбросил его в воздухе.

— Ваши сегодняшние «реальные ресурсы» — это биты информации. Как и те NFT. Ваш грех — это просто биты. У него нет обеспечения.

— Но я страдал! — воскликнул Клиент.

— Вы думали, что страдали. Ценность Ваших денег, как и ценность Вашего греха, была лишь в количестве. У кого больше необеспеченных средств, тот и богаче. Но это пузырь. Капитализация компаний — пузырь. Биржа — пузырь. Ваше предательство друга... — Аудитор брезгливо поморщился. — Это тоже пузырь. Вы сделали это не из страсти, не из великой злобы, а ради «оптимизации жизненного пути». Это транзакция, а не трагедия.

— И что мне делать?

— Ничего. Инфляция, мой друг. Слишком много грешников, слишком мало смысла. Гарантией доллара была мощь США, но это был абсурд: мощь строилась на деньгах, которые были всего лишь бумажками, печатаемыми быстрыми темпами. Мы печатали эмоции так же быстро. И они обесценились.

Аудитор нажал кнопку вызова охраны.

— Ваша «валюта» не принята. Банк переполнен фальшивками. Следующий.

---

Часть II. Маржин-колл для Люцифера

(Развитие темы)

Место действия: Ад. Не огненные пещеры, а бесконечный, стерильный опен-спейс, напоминающий торговый зал Уолл-стрит, только вместо окон — чернота, а на мониторах — кардиограммы умирающих душ.

Персонажи:

• Люцифер — Генеральный Директор (CEO). Безупречный костюм, смертельная усталость в глазах. Лучший циник во Вселенной.
• Миллиардер — новопреставленный. Тип современного технократа.

Люцифер сидел, закинув ноги на стол из чёрного обсидиана. Он курил, стряхивая пепел прямо в пустоту. Перед ним стоял Миллиардер, озираясь в поисках котлов и чертей с вилами.

— Где пытки? — спросил Миллиардер. — Я заслужил персональный круг. Я создал алгоритм, который ввёл в депрессию половину человечества! Я требую эксклюзивного обслуживания!

Люцифер выпустил кольцо дыма и рассмеялся. Смех был сухим и коротким, как треск ломающейся кости.

— Ты ничего не требуешь, — сказал Сатана. — Ты банкрот.

— Я? Банкрот? Моя душа стоит триллионы!

— Твоя душа — это неликвид, — Люцифер лениво ткнул пальцем в монитор. — Смотри на котировки. Рынок обвалился.

Люцифер встал и подошел к Миллиардеру вплотную. От него пахло не серой, а озоном перегретых серверов и дорогим одеколоном.

— Понимаешь, в чём проблема? — вкрадчиво начал Люцифер. — Сатана — лучший циник, это правда. Я брокер душ, душеприказчик. Но даже я не могу торговать воздухом вечно.

Он щёлкнул пальцами, и в воздухе повисла проекция древней золотой монеты.

— Раньше был Золотой Стандарт. Каин и Авель. Брут и Цезарь. Он был обеспечен золотом страсти, кровью, ужасом. Он имел вес. А сейчас? — Люцифер презрительно махнул рукой в сторону Миллиардера. — Ты не был творцом зла. Ты был архитектором алгоритмов. Твои грехи — это необеспеченная эмиссия.

— Но последствия были ужасны!

— Последствия — это статистика. А грех требует души. Сегодняшние реальные ресурсы — это биты информации. Твоя жизнь была набором битов. Ты накопил огромный капитал грехов, но они ничем не обеспечены. Их ценность лишь в количестве, но качество... нулевое.

Люцифер вернулся в кресло и устало потёр виски.

— Это всё Он виноват, — Люцифер указал пальцем в потолок. — Регулятор. Он ввёл Заповеди как рыночное регулирование, чтобы создать дефицит. Запретный плод сладок, потому что дорог. А вы, люди, своей «новой этикой» всё размыли. Если всё можно — ничто не имеет цены. Вы отменили само понятие Греха, заменив его на «социальный конструкт».

— И что это значит для меня? — голос Миллиардера дрогнул.

— Это значит, что Ад объявляет технический дефолт, — Люцифер развёл руками. — Я не вижу разницы между крипто и «реальными» деньгами, и точно так же я не вижу разницы между твоей душой и спам-ботом. Мы закрываем лавочку.

— Но куда мне идти? В Рай?

— В Рай принимают только тех, у кого есть валюта веры. А у тебя её нет. Ты верил в успех, в капитализацию, в себя. Ты верил в несуществующее.

Люцифер нажал кнопку на селекторе:

— Бегемот, аннулируй пропуск гостя. Выведи его в Лимб.

— Лимб? — переспросил Миллиардер. — Что там?

— Ничего, — улыбнулся Люцифер самой циничной из своих улыбок. — Абсолютное, стерильное ничего. Вечная серая зона. Ты будешь там один, со своим портфелем «ценных бумаг», которые не стоят бумаги, на которой напечатаны. Это и есть твой особняк в Майами, купленный за картинку обезьяны. Владей вечностью, пустышка.

Свет в офисе мигнул и погас. А на двери Ада Люцифер сменил табличку. Вместо привычной «Оставь надежду...» он повесил: «Технический дефолт. Приём платежей в фиатных душах приостановлен».