Верден, декабрь 1916 года.
В бывшем нефе собора Святого Николая пахло не ладаном, а сладковатой гнилью, карболкой и застарелым потом. Витражи давно выбило взрывной волной; вместо ликов святых в проемы глядело серое, равнодушное небо Пикардии.
Обер-арцт Дроссельмейер шёл на обход. Он был не добрым крёстным,
а механиком плоти. Его карманы были набиты не сладостями, а «дарами» войны:
шарнирными протезами, стеклянными глазами и ампулами с морфием.
— Вот твоя новая нога, солдат, — он бросил на койку грубую
деревяшку.
— А тебе — забвение. Он вколол дозу кричащему артиллеристу,
и тот затих. Дроссельмейер был единственным здесь, кто понимал: иногда починить
человека нельзя, можно лишь подарить ему другую реальность.
В углу за ширмой лежала Мари – дочь генерала Штальбаума,
попавшая под артобстрел санитарного поезда. Гангрена поднималась выше колена.
Сепсис распускал чёрные цветы по венам.
Рядом, на соседней койке, сидел лейтенант Николя. Осколок снаряда
снёс ему лицо. Дроссельмейер скрепил остатки челюсти сложным механизмом из
серебра и каучука. Тугая пружина удерживала рот закрытым, и при любой попытке
пошевелить им раздавался сухой звук: Крак-крак.
Акт I. Битва за рассудок
Ночью температура Мари подскочила до сорока одного градуса.
Граница миров истончилась.
Стены собора раздвинулись. Рождественская ель (на деле —
куча окровавленных шинелей и маскировочная сетка) выросла до небес, упираясь в
звёзды. Из углов поползли тени. Послышалось шуршание — то ли шорох тысяч
маленьких лапок, то ли шаги санитаров в бахилах.
К Мари приближалась семиглавая тень доктора Ратте («Крысиный
король»), одетого в серый балахон, с маской-респиратором на голове, похожей на
морду грызуна. За ним — свита «мышей» с блестящими иглами и скальпелями.
— Мы теряем давление, — глухо прозвучало из-под маски. — Срочная
реанимация. Сейчас будет больно, фройляйн!
В мире Мари это была атака. Они хотели утащить её в подвал, в сырость, в боль. — Щелкунчик! — закричала она, и лейтенант Николя встал. В реальности он в бреду опрокинул столик с инструментами, но для Мари он обнажил саблю. Оловянные солдатики — безногие калеки с соседних коек — поднялись на флангах.
Началась битва. Звон стали (инструментов), крики. Ратте
навис над Мари, занося иглу-копье. Мари схватила тяжелый графин с водой (свою
туфельку) и с силой швырнула в серую маску. Стекло разбилось. Ратте отшатнулся,
вытирая лицо.
— Пульс нитевидный! Она уходит в глубокую кому!
Врачи отступили. Стены госпиталя рухнули, рассыпавшись
сахарной пудрой. Щелкунчик, высокий и стройный, в золотой маске, скрывающей
увечье, протянул ей руку.
— Идём, Мари. Туда, где не больно.
Акт II. Симптоматика (Страна снегов и сладостей)
Они вышли из руин собора. С неба падал крупный, серый, пушистый снег. Мари смеялась, ловя его ртом. Вальс снежных хлопьев закружил их. Музыка была прекрасной, холодной и тревожной.
Мари не знала, что это был не снег, а пепел, который ветер гнал с полей, где горели сотни тел. Она шла босиком по выжженной земле, но чувствовала лишь прохладу мрамора. Холод смерти Мари приняла за покой.
Мари и Николя вошли в Конфитюренбург. Это было
стерильно-белое пространство, абсолютная пустота. Здесь не было боли, но не
было и жизни. В городе царили только ритмы угасающего тела и сознания Мари,
превращённые в танцы.
Внезапно сухой, трескучий ритм разорвал тишину, словно откуда-то
из грудной клетки вырвались невидимые кастаньеты. Тра-та-та, тра-та-та!
Мари схватилась за сердце: стук кастаньет доносился не извне — это её
собственный мотор бился в агонии, пытаясь протолкнуть по венам загустевшую,
отравленную кровь. Горячая, сжигающая, неистовая лихорадка накрыла её с головой.
Она закружилась в этом безумном ритме, принимая смертельный жар сепсиса за
испепеляющую испанскую страсть, и танцевала, буквально сгорая заживо.
Но едва она привыкла к этому огню, как ритм надломился,
утопая в тягучем, вязком гуле скрипок, похожем на монотонную арабскую песнь. В
кровь вошёл морфий. Тело, мгновение назад бывшее легким, налилось свинцом.
Реальность поплыла маслянистыми, радужными пятнами, похожими на плёнку в чашке
остывающего кофе. Мари больше не летела — она брела сквозь воздух, ставший
плотным, как сладкий, липкий сироп, медленно погружаясь в дурманящее восточное
забвение.
Неожиданно сквозь вязкую дрёму прорезался пронзительный,
резкий свист флейт. Мари подбросило. Её мышцы свело судорогой, нервная система
отказывала, посылая хаотичные разряды в конечности. Руки и ноги дёргались в
неестественном, ломаном ритме, но здесь, в королевстве иллюзий, этот страшный
тик агонии казался забавным ритуальным танцем заводной китайской фарфоровой
куклы. Она прыгала, повинуясь невидимым нитям боли, превращая спазмы в
причудливую хореографию.
И тут грянул финал. Оркестр сорвался в безудержный,
нарастающий русский пляс. Раз-два-три-четыре! Быстрее, ещё
быстрее! Мозг выдавал последние, штормовые залпы электричества перед тем, как
погаснуть навсегда. Мари кружилась в сияющем вихре удалого трепака, запрокинув
голову и смеясь от восторга, не чувствуя, как в далёкой, грязной реальности её
тело выгибается дугой на простыне в последней, страшной конвульсии.
Акт III. Па-де-де и финал
Наступила тишина и вслед за ней величественная музыка адажио
наполнила пустоту. Принц-Щелкунчик подошел к ней.
— Посмотри на меня, Мари, — сказал он. Он медленно снял
золотую маску. Мари ждала увидеть лицо. Но под маской не было ничего. Только
ослепительный, чистый белый свет. Свет абсолютного покоя. Свет, в котором нет
памяти, нет войны, нет «я». Она протянула к нему руки, готовая раствориться в
этом свете.
И вдруг резкий удар поразил её в самое сердце, словно внутри
с треском лопнула натянутая струна. Музыка оборвалась. Свет померк.
Мари почувствовала запах гнили, услышала стоны. Она снова
лежала на койке. Над ней склонился Ратте — уже без маски, потный, уставший
человек с красными глазами. Он держал наготове шприц с адреналином.
— Мы возвращаем её! — крикнул он. — Давай! Дыши, чёрт тебя
дери!
Боль вернулась. Чудовищная, разрывающая боль в ногах,
которых уже не было. Мари повернула голову. На соседней койке сидел лейтенант
Николя. Без маски. Она увидела всё: разорванную щёку, обнаженные зубы, слюну,
текущую на грязный воротник, ужас и жалость в его единственном уцелевшем глазу.
Он был жив. Он был реален и отвратителен в своём страдании.
Боль вернула Мари в реальную жизнь и привела в сознание.
Ратте снова занёс над ней шприц. Один укол — и она останется здесь. С болью, с
этим изуродованным лейтенантом, в этом аду, но живая.
Дроссельмейер стоял в тени у окна и не вмешивался. Он просто
смотрел на неё своим единственным глазом и ждал. Мари посмотрела на Ратте.
Потом на уродливого Николя. А потом перевела взгляд туда, где в углу палаты всё
еще мерцал угасающий, тёплый свет Конфитюренбурга. Там ждал Принц, сотканный из
сияния.
— Нет, — одними губами прошептала Мари.
Она закрыла глаза и отвернулась от шприца, сознательно
расслабила мышцы. Её тело нуждалось в воздухе. Но Мари сделала выдох и не стала
делать вдох. Усилием воли она оттолкнула руку Ратте.
Пииииииииии... — тонко запищал прибор (или просто
зазвенело в ушах).
Врачи опустили руки.
— Ушла, — выдохнул Ратте, швыряя шприц в лоток.
Генерал Штальбаум рыдал, уткнувшись в шинель. А
Дроссельмейер подошёл к телу Мари. Её лицо разгладилось. На нём застыла та
самая блаженная улыбка куклы, которая наконец-то попала на верхнюю полку
магазина, подальше от детских рук.
На соседней койке страшно, клацая челюстями, зарыдал изуродованный лейтенант. Он остался в Вердене. А Мари унеслась в вечном танце.
Комментариев нет:
Отправить комментарий