Сказка о том, как однажды Зло решило сменить гардероб.
В 1888 году в Болонье парфюмер Клаудио Касаморати был самым
печальным человеком в Италии. Его духами душились королевы, его мылом мыли руки
министры, но маэстро тосковал. Ему казалось, что он достиг потолка: все запахи
мира были лишь копиями цветов, а он жаждал создать запах сути.
Однажды, в дождливый ноябрьский вечер, колокольчик над
дверью звякнул так тихо, словно в него позвонил сквозняк.
Вошедший посетитель был высок, худощав и одет с иголочки. Его сюртук сидел безупречно, трость блестела черным лаком, но вот запах... От гостя исходил странный, едва уловимый душок: смесь остывшей печной золы, старых пергаментов и чего-то тревожно-горячего, как от утюга, забытого на шелке.
— Синьор Касаморати, — произнес гость голосом, похожим на тяжёлый
шорох бархата. — Мне нужна маскировка.
— Вы скрываетесь от кредиторов? — вежливо осведомился
парфюмер.
— От репутации, — усмехнулся гость. — Видите ли, моя работа
связана с... высокими температурами и тяжелыми моральными дилеммами. Куда бы я
ни пришёл, люди чувствуют тревогу. Они ждут подвоха. А я хочу, чтобы при моём
появлении они чувствовали счастье. Безусловное глупое солнечное счастье. Я хочу
пахнуть так, чтобы даже ангелы, пролетая мимо, кивали мне как своему.
— Вы хотите пахнуть невинностью? — уточнил Касаморати.
— О нет. Невинность пахнет молоком и скукой. Я хочу пахнуть безупречностью.
Создайте мне аромат человека, которому хочется доверить кошелёк, жену и душу,
только взглянув на его белоснежный воротничок.
Маэстро принял вызов. Он заперся в лаборатории на три недели.
Он отмёл ладан (слишком церковно) и пачули (слишком мрачно). Касаморати решил сыграть на контрасте. Он взял самые звонкие цитрусы из Амальфи — грейпфрут и лимон, чтобы они звенели, как смех ребенка. Добавил ирис и розу — цветы, которые заставляют людей думать о романтике, а не о грехе. А в основу положил белый мускус и сандал — запах дорогой цирюльни, чисто выбритого лица и свежевыстиранной сорочки.
Когда маэстро открыл флакон, лаборатория наполнилась
сиянием. Это был не запах. Это была жидкая харизма. Аромат «дольче вита» —
сладкой жизни, где нет ни смерти, ни долгов, ни расплаты.
— Готово, — сказал парфюмер. — Как мы его назовём?
Гость вдохнул аромат, и его тёмные глаза на мгновение стали
голубыми, как летнее небо.
— Назовите его в честь моего старого сценического псевдонима,
«Мефисто». Пусть это будет нашей маленькой шуткой.
Он бросил на прилавок мешочек с золотом, который был
подозрительно горячим, и исчез в тумане.
Гость, разумеется, был тем, о ком вы подумали. И план его
был коварен. Он собирался явиться на великий бал в Венской опере, благоухая
грейпфрутом и розами, чтобы соблазнить, обмануть и подписать сотню-другую
контрактов на души, пока жертвы будут очарованы его свежестью.
Он нанёс парфюм на шею, поправил манжеты и вошел в залу. Эффект был мгновенным: графини оборачивались, герцоги уважительно кланялись. Никто не чувствовал запаха серы. Все чувствовали запах идеального джентльмена.
Мефистофель подошел к молодой прекрасной даме, собираясь
прошептать ей на ухо порочное предложение, от которого рушатся судьбы. Он
открыл рот... и вдруг почувствовал, как аромат лаванды и лимона щекочет ему
нос. Этот запах был настолько чистым, настолько безупречным и светским, что
слова проклятия застряли у него в горле. Вместо: «Продайте мне Вашу вечность»,
он внезапно для самого себя произнёс:
— Мадам, позвольте заметить, этот оттенок шелка изумительно
подходит к Вашим глазам.
Дама зарделась. Мефистофель опешил. Он попытался
разозлиться, вызвать в себе древнюю тьму, но аромат «Мефисто» работал как
корсет — он держал его в рамках приличия. Невозможно замышлять козни, когда ты
пахнешь как свежевымытый аристократ, идущий с утренней мессы. Форма диктовала
содержание.
Весь вечер Великий Искуситель был вынужден поддерживать
светские беседы о погоде, музыке Верди и качестве сукна. Он подавал дамам
упавшие веера, уступал место старикам и вежливо улыбался. Аромат требовал
соответствия. Он стал заложником собственной маски.
К утру, разъяренный, он вернулся в свои чертоги и попытался
смыть с себя этот запах. Но творение Касаморати было стойким.
Говорят, с тех пор Мефистофель больше не появляется в высшем
обществе лично. Он понял страшную истину: абсолютная элегантность убивает
способность делать зло. Зло требует грязи, небрежности или хотя бы тени. А в
сиянии итальянского бергамота зло просто выцветает и превращается в обычную
скучную вежливость.
Так парфюм «Мефисто» стал единственной клеткой, из которой Дьявол не смог сбежать — клеткой хороших манер.
Комментариев нет:
Отправить комментарий